|
A-а, так себе у мужика службочка… Раньше-то этот свояк работал в приемнике-распределителе для малолеток, дак он там начал книжки писать, детективы для газет! На дежурстве-то скучает, вызывает к себе в кабинет, будто на допрос, пацана, распиши, говорит, мне свою историю, любезный. Имена, фамилии, если хочешь, измени, ну еще там названия выдумай какие. Мальчишке надоест до чертиков в камере, а тут — светло, музыка, дядька сигарету разрешил… Все малолетки у свояка-то писали в охотку, кто как умел. А он потом чуть подкумекает, нужную направленность придаст этим каракулям — и в газету. Держите, мол, страшную правду милицейских будней! Свояк-то, Бендриков, доволен — ужас! Хвастался сам, у него, говорит, за время работы с шантрапой таких историй штук сто накопилось!..
Капитан Глеб молчал. Оторвал взгляд от тарелки. — Слушай, пошли подышим, а, Виталик? — Ага, пошли! А я курну заодно немного! Виталик бросился открывать дверь на застекленный балкон.
Во дворе в сумрачном квадрате высоких домов под окнами шумела разноцветная детвора, только-только привыкая к первым дням каникул. Теплый вечер во дворе собрал немало людей. У соседнего подъезда на тротуаре стояли в беспорядке пианино, холодильник, разнокалиберные ящики; в доме напротив стучал молоток, над верхними балконами вилась, осваиваясь в наступающем погодном тепле, мелкая мошкара. Из гаражей какой-то мужик приветливо и громко, через всю детскую площадку, окликнул Виталика. Тот, виновато покосившись на Глеба, ничего соседу не ответил и только слабо махнул в ответ рукой. Его друг решительно оперся на балконные перила и молчал. С тоской в неуверенном голосе Виталик продолжил рассказывать ему о старых знакомых, изо всех сил стараясь отвлечь Глеба от грустных мыслей. — Серега-то Серов с зимы уже живет на даче. Жена его совсем достала, вроде бы как на развод подала, он квартиру ей с тещей оставил, там у него сын больной, а сам в дачном домике так и живет, и ночует, копается понемногу в огороде… — Давай я тебе еще компотику вишневого подолью, а? — …Серый-то, он аккуратный, у него на дачке все чистенько, прибрано. Я после снега у него был там, сам видел, как он пожар тушил, трава старая с краю около забора горела, так он чуть не прибил из-за этого соседского мальчишку, все орал на него, что, мол, птицы там, в траве, птенцы… Перелетные вроде… Он там, на своей фазенде, совсем в одиночку-то одичал. Прошлым летом даже кошку в клетке цеплял на яблоню. Глеб с удивлением повернулся к приятелю. — Зачем? — Говорит, чтобы скворцов от урожая отваживать… Виталик осторожно, стараясь не спугнуть возвращающееся к другу настроение, тронул Глеба за плечи. — Давай еще по одной? Чего мы тут, как в театре, в воздух-то уставились?! Пошли, пошли, давай за стол.
Отчаявшись отвлечь Глеба нейтральными разговорами, толстячок деловито вздохнул, сел рядом с ним на диван и отважно вернулся к главному. — Жанка-то после взрыва совсем каменная стала, на себя не похожая. Антонина моя часто заходит к ней, говорит, что та сидит дома молча, даже и не плачет. В магазине-то ихнем девки-продавщицы вроде сами со всеми делами сейчас справляются, да как там они без нее полностью-то разберутся, она же ведь такая умница… Сейчас в их магазине Гера все больше бывает, если не в отъезде по бизнесу. Аккуратно разливая водку по рюмкам, Виталик рассудительно продолжал. — Назар все на своем мотоцикле носится, от баб оторваться никак не может. Санька Косачев «сундучить» пошел, в армию, там все как-никак у прапорщика паек, на контракте деньги сейчас вовремя платят… Внезапно он замолчал, в сердцах бросил вилку на стол. |
