— Глеб…

Маленькая кирпичная печурка сиротливо и неряшливо пряталась в углу нижней комнаты, рассеянно зевая холодным, небрежно приоткрытым поддувалом. Тропинки на пыльном полу миновали ее, соединяя только дверь с диваном и столом.

— Дрова у тебя где? Давай я печкой займусь, прохладно ведь здесь после дождика.

Серов сидел, нахохлившись, на стуле у окна и странным взглядом следил за быстрыми уверенными движениями Глеба.

— Эй, домовенок, дрова, говорю, у тебя есть?!

— Вон там, за дверью, около погреба, ветки лежат. Я на той неделе старую вишню опиливал…

Темная комнатка была обжита ровно по необходимости. Три окошка, выходившие на противоположные стороны дома, небрежно занавесились давно пожелтевшим тюлем и разномастными сморщенными тряпочками. На столе около печки приютилась двухконфорочная газовая плитка. В углу стояло эмалированное ведро. На ближнем к столу подоконнике, в стакане, застыли в ожидании одинокой трапезы алюминиевые ложка и вилка. Подоконник в изголовье дивана служил полочкой для очков в толстой оправе и для нескольких книг. У дверей скучали немытые резиновые сапоги мутно-зеленого цвета. Над ними так же уныло свисал с гвоздика старый брезентовый плащ.

Единственным ярким пятном во всей дачной обстановке была маленькая эмалированная кастрюлька, оранжевая в белый горошек, стоявшая на серой клеенке стола.

— Ну вот, ставь, хозяин, чай! Или, может, кофейку где-нибудь у тебя в берлоге малость завалялось?

Слабая тихая улыбка появилась на лице Серова.

— А ты все такой же… Как пил раньше только кофе, так и сейчас… Давай и я с тобой, что ли, горяченького хряпну, чаю-то все равно у меня нет.

Он прошаркал к столу, неуклюже нагнулся к ведру, снял крышку, зачерпнул ковшиком воду и медленно перелил ее в чайник. Потом также неуверенно поставил его на конфорку, подержал в руках коробок спичек, и, не зажигая газ, переставил чайник на печную плиту.

Глеб наблюдал за Серовым. Тот, казалось, не очень-то и замечал присутствие на своей территории постороннего. Кустистые брови, согнутая спина и застегнутая до горла телогрейка невероятно старили Сергея.

— Чего так смотришь? Не нравлюсь? Не ты один от меня нос-то воротишь. Торчу вот тут, потому что и жена моя, Маргарита, и тещенька родная моя сюда ногой уж который день ни-ни; заявляют, что воняет здесь… Ну а как не вонять-то, если свалку за ближним забором господа-то наши, городские правители, в прошлом году еще запланировали. Вон, за окном, дымит куча какая полюбуйся… Когда еще картошку по осени-то вместе копали, так они на пару все мне верещали, что я и такой, и сякой, мол, не спросясь их, купил участок с домиком у самой свалки. Ну купил… Так они же сами на меня навалились, когда еще были деньги-то после морей: «Покупай дачу, покупай! Хотим, как у людей!» Тогда им не воняло…

Доставая из шкафчика второй стакан, Серов монотонно бурчал, разговаривая, скорее, сам с собой, чем с Глебом:

— Не-е, я уже три месяца просыпаюсь рано… Как самосвалы на карьер ездить стали, так и начался мой нынешний режим. Да и птиц рядом много, начинают каркать с утра — не уснешь…

Глеб приложил руки к белому боку печурки:

— Электричество тебе еще не отрубили?

Серый презрительно хмыкнул:

— Ну, что же я, совсем, что ли…

— Тогда включай освещение, а то я тебя на ощупь плохо слышу.

— А я привык…

Маленькая лампочка в оранжевом абажуре мгновенно разогнала незаметно наступившие сумерки и сразу же отеплила комнатку. Серый взял чашку и отодвинулся из светлого круга.

— Лежу я тут как-то, в потолок уставился и думаю: «А ведь самые засиженные мухами лампочки — они ведь самые качественные! Дольше других горят».