Майкл видел некрашеную поверхность изнутри своего стола. Пожалуй, с Филиппой Нотт он оплошал. Может быть, стоило предпочесть ту рыженькую скромницу, как же ее, Рейчел, она была из Йоркшира, писала стихи, да и тема ее диссертации обнадеживала: «Значение искренности авторского голоса в послевоенной литературе английского работчего класса». Может, она была бы более чувственна? Не то что эта стервочка. С другой стороны. В этом есть своя прелесть. Все мысли как ветром сдуло. Он кончил.

Когда он пришел в себя, а Филиппа слезла с него, встала и начала приводить себя в порядок, он, к своему удивлению, вспомнил Ашенбаха из «Смерти в Венеции», момент, когда тот с удовлетворением предвкушает, что этот нежный красавчик наверняка умрет в юности. Она проверила мобильный. Пропущенное сообщение. Потом причесалась и подправила макияж в ручном зеркальце, которое пристроила на одной из полок, рядом со словарями. Он тоже встал, спиной к ней, заправил рубашку в брюки, застегнул ремень, провел рукой по стрелкам. Он ее сейчас отымел или она его? Преподаватель трахнул студентку. Студентка трахнула препода. Он заговорил, потому что Филиппа Нотт наполнила помещение звуками возни. В английском языке порядок слов имеет решающее значение, говорил он, в отличие от многих других языков, в частности немецкого, где субъект и объект различаются формой женского/мужского артикля. В английском как-то не сложилось с морфологией, он потерял зачатки морфологической системы в среднеанглийский период. Несгибаемый язык, ха-ха, сказал он, заворачивая использованный презерватив в лист формата А4 из стопки не пригодившихся студентам распечаток Йейтса. Любовь — сплошное наказанье, успел он прочесть внизу страницы. Строфа из раннего стихотворения, до «Ответственности», Йейтс еще совсем молод. Стареющий поэт все пытался реанимировать свою заржавевшую вирильность. Эх, Йейтс, старая мартышка. Филиппа тем временем говорила о своих результатах и итоговых оценках. Я просто молодец, сказала она. Мне Жюстин сказала. Я правда ужасно рада. У меня намечается почти отлично по Шекспиру, отлично по Викторианской эпохе и… На Майкла вдруг навалилось изнеможение. Закончив, она уселась на свое обычное место, третий стул от стола, достала из сумки ручку, лист бумаги и пачку ярких обложек Филиппа Рота. Сидит и ждет. Ты уж прости, сказал ей доктор Смарт. К сожалению, придется перенести это на другой раз, Филиппа. У меня на сегодня еще назначены встречи.

Ладно, — просто сказала она и полезла в сумку за ежедневником.

Когда она ушла, Майкл взглянул на часы. Два часа двадцать четыре минуты. Он подошел к окну и стоял там минут десять, глядя на пустынный внутренний двор — никого, кирпич к кирпичику. Вообще-то двор ему нравился. Казался полным загадочности. Но сегодня это пространство было до отвращения никчемным.

Он включил компьютер, проверил почту. Сто семьдесят три новых сообщения, бога ради! Да, груз административных обязанностей явно переходит границы.

Он прошел через весь факультетский коридор и никого не встретил; прислушался, остановившись у пары дверей, — тишина. Ничего удивительного — пятница, вторая половина дня, экзамены позади. Когда он позвонил на кафедру насчет обычной почты, Жюстин была любезна, но неразговорчива, почти небрежна. Секретарши — негласные правительницы этого мира. Но ему не нравилось, когда на него ополчались. Столько геморроя. Жюстин всегда дулась на него в начале и конце семестра. Может, просто ревновала?

Он ополоснулся в преподавательском туалете, вытерся бумажным полотенцем. В зеркало старался не смотреть. Вернувшись в кабинет, он проглядел новые сообщения и без колебаний стер семь писем от Эммы — Луизы Саквил, выпускницы этого года, она получила довольно средние отметки и находилась в буквальном смысле в плачевном состоянии.