Сине-зеленые пятна в камне здания вспыхивали и гасли, по мере того как менялся угол, под которым мы на него смотрели. Вокруг другой стороны дома шла широкая полоса плоских серых камней, густо поросших мхом в тени двух больших деревьев. Слева тянулся овал низкого строения, ближняя длинная сторона — из дерева, ближний торец и, предположительно, дальняя длинная сторона — из стекла.

— Баня, — сообщила Фосиф, указав на нее рукой. По другую сторону покрытого мхом камня, дальше по дороге, которая шла через гребень горы и вниз, к дому у озера, стояло еще одно здание, из черного и сине-зеленого камня, двухэтажное, но меньше, чем главное, и без балконов. Вдоль всей его стороны, обращенной к нам, шла терраса; под большим деревом, увитым виноградными лозами, стояла группа людей, ожидавших нас. Большинство из них было одето в рубашки и брюки или юбки, которые выглядели так, словно их кропотливо соорудили из разодранных брюк. Ткань, некогда ярко-синяя с зеленым и красным, выцвела и износилась. Все люди были без перчаток.

Их сопровождала особа, одетая в ожидаемые и общепринятые куртку, брюки и перчатки, плюс немного драгоценностей. По ее чертам я предположила, что она — самиренд-надсмотрщик. Мы остановились в каких-нибудь трех метрах от этой группы, в тени широкого дерева, и Фосиф сказала:

— Только для вас, капитан флота, поскольку я знала, что вы бы хотели услышать, как они поют.

Надсмотрщик отвернулась и сказала собравшимся людям:

— Давайте пойте. На радчааи. Медленно и громко.

Одна из старших в группе наклонилась к особе, стоящей рядом, и сказала на дельсиге:

— Я же тебе сказала, что это не та песня. — Последовало несколько жестов и несколько слов шепотом под взглядом взволнованной надсмотрщицы, которая, видимо, не понимала причины задержки, затем раздался коллективный вдох, и они запели: «О вы, живущие под защитой бога, живущие всю свою жизнь в его тени». Я знала ее, каждую строку и каждый куплет. Большинство вальскаайцев, говорящих на дельсиге, пели ее на похоронах.

Это было сделано, чтобы утешить нас. Даже если они не знали причину нашего приезда, они не могли не заметить наши — мою и капитана Хетнис — выбритые головы и траурные полосы на лицах. Эти люди не знали нас; вполне возможно, не знали, кто умер. Мы представляли те силы, которые их завоевали и, вырвав из родного мира, отправили трудиться здесь. У них не было причин проявлять заботу о наших чувствах. У них не было причин считать, что кто-либо из нас достаточно знает дельсиг, чтобы понять слова. Они не могли предполагать, что мы поймем смысл их песни, даже понимая слова. Такие произведения преисполнены символической и исторической значимости, несут огромный эмоциональный заряд — но только для того, кто осознает эту значимость.

И тем не менее они ее спели. И когда они закончили, старшая сказала, кланяясь:

— Граждане, мы будем молиться за того, кого вы потеряли. — На совершенно понятном радчааи сказала, пусть и с сильным акцентом.

— Граждане, — ответила я, также на радчааи, не желая, чтобы здесь поняли, как я говорю на дельсиге, — мы очень тронуты и благодарим вас за вашу песню и ваши молитвы.

Надсмотрщица заговорила громко и медленно:

— Капитан флота благодарит вас. А теперь ступайте.

— Подождите, — вмешалась я. И повернулась к Фосиф. — Не окажете ли мне любезность, дав этим людям что-нибудь поесть и попить, прежде чем они уйдут? — Она прищурилась, не понимая. Надсмотрщица уставилась на меня с искренним неверием. — Это моя прихоть. Если это несколько неуместно, я с радостью все оплачу. Любое, что есть. Чай и кекс, быть может. — Я полагала, что такие вещи здесь всегда есть на кухне.

Фосиф оправилась от своего изумления.