А дело было так. Адам Пенхоллоу увез свою молодую жену в свадебное путешествие, в котором их сопровождала Марта, прислуживавшая Рейчел еще в родительском доме. Потом, когда родился Раймонд, к ним, кажется, присоединилась еще и Делил, сестра Рейчел. Так что Раймонду было уже три месяца, когда он впервые попал в отчий дом, в отцовское поместье. Все остальные, Ингрэм, Юджин, Чармиэн, Обри, близнецы и даже Клей – все они впервые увидели свет Божий именно здесь, в Тревелине. Казалось бы, ерунда, но британские законы имеют множество входов, а выходов почти лишены, так что полноценные права Раймонда не то чтобы были преуменьшены этим обстоятельством, но как-то поставлены под сомнение...

Кроме того, не было никакой возможности совладать со своеволием старика Пенхоллоу. Он был крайне эксцентричный самодур, хотя ни у кого не повернулся бы язык назвать его безумцем. Правда, их старинный сосед и знакомец, Джон Пробэс, сказал как-то, что Пенхоллоу просто был рожден не в то время, какое надо.

Сосед еще помнил деда Адама, пьяницу, заядлого лошадника, настоящего сквайра девятнадцатого века, который как раз и промотал большую часть своего имения. Адам Пенхоллоу отличался от своего деда только в одном – он не промотал и не распродал своего имения, а только заложил его в банке.

В Адаме Пенхоллоу сочеталось, казалось бы, несочетаемое. С одной стороны, он мог годами хранить кучи золотых монет в тяжелом несгораемом сейфе, нося ключ от него чуть ли не на груди. А с другой стороны, он щедрой рукой способен был одарить несколькими сотнями фунтов кого-нибудь, даже случайного человека, несколькими сотнями, которые накапливались годами... Делал он это исключительно по собственной воле, по прихоти, руководствуясь отнюдь не соображениями материальной выгоды, а только минутным своим настроением.

Он выдавал огромные суммы денег тем своим детям, которым посчастливилось угодить ему, в хорошем настроении кидал пригоршни золотых фунтов стерлингов своим слугам, а сына одного из них, Рубена Лэннера, послал в качестве поверенного для закупки старинной мебели на аукцион, выдав ему на руки для этого наличными более тысячи фунтов!

Наконец, местный викарий часто оставался ни с чем, когда просил немного денег на нужды бедных прихожан или ремонт церквушки, и ему Адам Пенхоллоу часто представлялся царем Мидасом, который не ведает истинной цены золота... Старому Адаму доставляло также особое удовольствие изводить Раймонда угрозами послать Джимми Ублюдка в банк с подписанным чеком на предъявителя, если Раймонд почему-либо отказывался съездить сам по первому слову отца...

Сейчас в кармане у Раймонда как раз был один из таких чеков, полученный им от отца в завершение утренней беседы. Их встречи редко проходили без трений, но эта выдалась особенно трудной. Раймонд отправился к отцу сразу после завтрака и нашел того в страшном раздражении, криком, кричащим на Марту, которая с виноватым видом убирала его спальню. Как только вошел сын, Пенхоллоу переметнулся на него и сразу же попытался затеять ссору.

На гнев Пенхоллоу все сыновья реагировали по своему. Юджин всегда умел перевести все в шутку благодаря своему изощренному умению разговаривать с людьми. Ингрэм и близнецы успокаивали гнев отца тем, что сразу же смирялись и соглашались с ним. Раймонд всегда мрачно стоял у камина, выслушивал отцовские выкрики, сжав руки в кулаки в карманах бриджей так, что суставы похрустывали, и лицо у него было непреклонное... Ничто не могло так разозлить Адама Пенхоллоу, как это упорное нежелание ответить на оскорбления или проявить покорность.

– Ты что же, оглох?! – орал он сыну в то утро. – Когда не надо, у тебя язык-то развязан!

– Когда ты кончишь кричать, можешь взглянуть на этот счет, – холодно заметил Раймонд.

– А, черт возьми, мне надо было сделать из тебя простого бухгалтера – вот бы ты где развернулся! – ярился отец.