– Не твое дело, чем она занята! – просто ответил Рубен, который испытывал к Джимми самую искреннюю антипатию.

– Я еще не кончил обувь чистить, и мне надо еще не меньше десяти минут! – злобно сказал Джимми.

– Вот и хорошо, значит, пойдешь через десять минут... – молвил Рубен с весьма зловещей интонацией и исчез.

Нет, приказ отнести завтрак Хозяину не очень-то удивил Джимми. Ведь он, в конце концов, уносил подносы от миссис Пенхоллоу? В Тревелине было несколько домашних слуг, но их обязанности не были четко определены, и никто из членов семьи не удивлялся, если вдруг оказывалось, что за столом прислуживает кухарка или посудомойка. Да и слуги не особенно возражали против таких рокировок по ходу дела. Рубен и его жена Сибилла уже так давно были в услужении у Пенхоллоу, что казалось, они больше радеют о делах поместья, чем сам Хозяин. Джимми был связан с этим домом родственными связями, хоть и не слишком надежными. А дворовые девушки все были из местных, деревенских, и в любом случае не стали бы качать права. В этом большом и богатом доме им жилось по крайней мере сытно.

Потом началась кутерьма: сверху пришла Лавли и сказала, что мистеру Юджину требуется стакан кипятка, с которым послали наверх Сибиллу. Затем Джимми в быстром темпе стал собирать подносы, оставшиеся от завтрака нескольких человек, а в это самое время в дверь позвонил вернувшийся из конюшни Барт. Рубен Лэннер сложил посуду в высоченную стопку на широкий серебряный поднос и понес ее по длинному коридору, ничуть не смущаясь полутьмой, скользким навощенным полом и лестницами, встречающимися ему по ходу дела. Это был опытный слуга, и такие акробатические штучки ему были нипочем.

Но вообще-то в доме царили весьма странные нравы. Например, то, что обед подавался не разогретым, нисколько никого не тревожило и никто не возражал. Правда, тетушка Клара как-то осмелилась заметить, что недурно было бы подавать еду в более приличном виде, но, поскольку никто из Пенхоллоу не поддержал ее, это пожелание осталось висеть в воздухе, не влетев ни в одно ухо. В конце концов, все здесь давно привыкли к собственным причудам и не собирались изменять привычный ход вещей.

Раймонд Пенхоллоу стоял перед камином и читал письмо, когда вошел Рубен. Раймонд был крепким мужчиной тридцати девяти лет, с постоянно суровым выражением на лице, крепким решительным подбородком и могучими руками. Он выглядел очень уверенным в себе, прекрасно ездил верхом и имел достаточно здравого смысла, чтобы отлично организовать работу на своих фермах. И всем было ясно, что старик Пенхоллоу болеет, и все больше сдает и очень скоро бразды правления перейдут к Раймонду. А тогда Раймонд, безусловно, придавит тут многим хвост, урежет членов семьи в расходах, слуг – в жалованье, но зато станет выжимать из поместья прибыль вместо этих постоянных убытков и расточительства.

По сути дела, Раймонд и без того управлял поместьем уже несколько лет, но формально он действовал как наемный управляющий в имении своего отца. Старому Пенхоллоу эта склонность Раймонда вечно считать деньги и рассчитывать прибыли казалась чем-то крайне гадким, какой-то пошлой низостью, и старик, не обращая внимания на дыры в бюджете поместья, держал в доме массу родственного и не родственного люда. Ему нравилось деспотично, самовластно управлять, повелевать всеми ими. Старик Пенхоллоу был, безусловно, настоящим средневековым сумасбродным дворянином. Раймонд вырос несколько другим...

Рубен, войдя, опустил тяжелый серебряный поднос на широченный полированный стол красного дерева, занимающий чуть не половину комнаты. Не торопясь, он принялся раскладывать по местам тарелки и приборы к обеду. Его нимало не беспокоило, что серебряная посуда покрыта черными пятнами, или то, что не все тарелки были с одинаковым рисунком. Рубен только безразлично заметил в воздух, что эта тарелка взялась откуда-то из другого сервиза, но поскольку Раймонд никак не ответил, то Рубен завершил сервировку стола заварочным чайником вустерского фарфора и чашками.