- Прочь, боров выложенный!

- Не знаешь Киева, - засмеялся Петрило. - В Киеве так: пиво кончается, начинаются жены.

- Я не жена.

- Кто же?

- Боярыня!

- Еще свежая.

- Все едино боярыня.

- Киевская ведь. А в Киеве Петрило - восьминник. И свечки зажигать... - он снова потянулся к Оляндре.

Но женщина снова увильнула, осветила темный закуток.

- Без тебя уже есть!

Петрило протер глаза. В горнице стоял какой-то человек.

- Кто? - крикнул восьминник, хватаясь за меч.

- Я, - спокойно ответили ему.

- Кто такой? Потому что не оставлю ни глаза во лбу, ни зуба во рту!

- Ужели не узнал? Иваница. Пили у князя.

- Ловок, опередил. Как же своего лекаря оставил?

- Вот уж! Он сам по себе, а я сам по себе. Каждый спит для себя. И сны свои у каждого.

- В Царьград бы лучше готовился, завтра отплываете.

- Кто плывет, а кто и нет.

- Ужель не поплывешь со своим лекарем?

- Не твое дело.

- Сюда зачем забрел?

- Вот уж! А ты зачем?

- Я восьминник.

- Обоих выгоню, - сказала спокойно Оляндра, - все вы мне осточертели. Теперь я боярыня, посплю хоть раз одна, без никого.

- Хоть и боярыня, а поедешь со мной. - Петрило надвинулся на женщину темно и неотступно.

- Куда же?

- Скажу.

- А Иваница?

- Пускай идет к лекарю.

- Сам к нему иди, ежели он тебе люб, - равнодушно промолвил Иваница, так, что Петрило с любопытством повернул к нему голову.

- Ого! - удивился он. - Возле Оляндры хоть кто...

- Боярыни! - гневливо напоминала женщина.

- Возле боярыни Оляндры хоть кто голову... Так, может, с нами? Забудешь своего лекаря? Не поплывешь в Царьград?

- Вот уж! Зачем мне плыть туда!

- С нами, - решил за Иваницу Петрило. - Это лучше. Собирайся.

- А куда? - вяло спросил Иваница, для которого, собственно, все утратило значение, кроме того, чтобы удержаться хотя бы на короткое время возле этой, такой доступной и одновременно норовистой, как оказалось, жены.

- Еще я не согласная! - добавила Оляндра.

- Согласишься, когда скажу, что просит на ужин сам воевода Войтишич. Счастливейший человек в Киеве, - торжественно промолвил Петрило.

- Сам же говорил: пиво закончилось уже...

- Пиво кончается, мед начинается, - так в Киеве заведено. А ты теперь боярыня киевская, знать о том должна...

Так они пошли к Войтишичу, где, по обыкновению, был игумен Анания, был старый Борислав, отец высокоученого Петра, боярина Изяславова, приехал и воевода Мостовик, который, будучи прикованным к днепровскому мосту долгом и образом жизни, не смог бежать с Изяславом; Долгорукому же ни подчиняться, ни служить не хотел, было еще несколько тех, кто отважился остаться в Киеве, надеясь на недолгое пребывание там Юрия. Трудно перечесть всех, кто там был, да и мало пользы слушать об этом.

Дулеб вряд ли и ждал в этот вечер Иваницу, хотя, если подумать, парень давно уже не блуждал по ночам; кажется, после возвращения их из Суздаля впервые вот так вырвался, не сказав, вернется ли домой хотя бы под утро. Утром же они должны быть готовы для дальней дороги, готовы, еще не перемолвившись и словом? Но не это более всего беспокоило Дулеба. Ойка вот отчего ныло у него сердце. Никто не мог прийти ему на помощь, никому не мог сказать, не у кого было просить совета. Только она одна. Если бы у него было время, он, как мальчишка, пробрался бы в курятники Войтишича и подстерег там Ойку, но ведь ночью она туда не придет. А утром он должен быть у князя. До сих пор удерживался от необдуманного поступка - не пытался найти Ойку, в надежде на то, что она придет сама, как это бывало раньше. Теперь жалел, а поделать ничего не мог.