Вы не удивляйтесь, если в моей речи увидите некоторые матерки. Я человек русский, а, кроме того, человек военный, поэтому матерный язык знаю в совершенстве и он, по сути дела, является моим вторым родным языком, поэтому без него обойтись будет очень трудно. Например, разведчик в общении с женщиной легкого поведения будет говорить, что ее поведение является антиобщественным, не соответствующим нормам морали и оскорбляющим его православные чувства и тому подобное, то контрразведчик скажет просто и емко — блядь и все встанет на свои места. Все друг друга поняли.

Месяца через полтора меня вызвали в отдел собственной безопасности и поинтересовались, почему это я не выезжаю в заказник на рыбалку.

— А какое ваше дело до моей рыбалки? — я сразу отбрил их, потому что это мое частное дело и никому не позволено совать в него нос.

— А это уже не ваша рыбалка и не ваше дело, — вежливо охолонули меня, — это дело государственное и вы единственный за многие десятилетия, кто смог чем-то расположить к себе старика.

— А чем он обвиняется, — спросил я, — шпионаж, диверсии, терроризм, антисоветская пропаганда?

— Ни в чем не обвиняется, — прямо сказали мне, — просто о нем нет никаких данных, ни в личном деле, ни в архивах. Он как бы и есть, и его как бы и нет. Как был капитаном так им и остался. И сам ничего не говорит. Есть указание, подписанное еще наркомом Берия, что данного человека не трогать и ничего у него не выяснять. Это значит, что у человека есть какая-то шуба, которую ему надели, а снять никто не может. Берии нет, а указание его есть, и никто не решается отменить это указание, а оно, как ты сам понимаешь, до сегодняшнего дня имеет силу приказа, требующего обязательного исполнения и никто кроме Берии его отменить не может.

— Абсурд какой-то, — недовольно сказал я, — любой председатель КГБ вправе отменить этот приказ.

— А вот и нет, молодой человек, — ласково просветили меня, — в государстве нашем есть незыблемые основы, которые никто не вправе поколебать. Стоит раскрыть архивы и показать хоть десятую часть нашей деятельности, то государство рухнет и похоронит нас под своими обломками. Вы это понимаете? — и начальник отдела высоко поднял свой указательный палец, показывая важность того, о чем он говорил.

— Отдайте его мне, и я за два дня выбью из него нужные показания, — с веселым задором молодого человека сказал я, — у нас даже Тутанхамон давал собственноручно написанные показания!

— Не накликайте на себя беду, — как-то многообещающе сказал начальник отдела, — я читал дела, когда товарищи допрашивали товарищей, сидели в одном кабинете, вместе выпивали, дружили семьями, а потом выбивали друг другу зубы и выкалывали карандашом глаза. Потом они менялись местами, и мучитель становился жертвой, а дети и жены рвали друг на друге волосья и втыкали в лицо столовые вилки. И в конце концов, обоих расстреливали в подвале как агентов экзотических разведок, жен отправляли в концлагеря, а детей в спецприемники для детей изменников родины. Вы этого хотите?

— А что, у нас есть какой-то другой выбор? — спросил я у начальника.

Оглянувшись по сторонам и приложив к губам указательный палец, начальник встал из-за стола и подошел ко мне. Наклонившись к моему уху, он тихо произнес:

— Есть выбор. В любой ситуации нужно поступать по-человечески, как человек, а не как обезьяна, которая поймает чужого детеныша и начинает есть его живьем. Даже не убивает из чувства гуманности.