Ох, женские волосы, женские волосы! Сколько в них таинственной притягательной силы! Не потому ли веками женщины прятали волосы под чехлами и покрывалами — из сострадания к бедным, слабым мужчинам…

Сердце Адама радостно стучало: «Не ушла! Не ушла! Не ушла!» И это было слаще самой звучной мелодии четырехструнного чугура.

Легонько коснулся ее волос, небрежно рассыпанных на подушке. Хева открыла глаза, оглянулась:

— Это ты? Живой?

— Да, солнце мое, как видишь, пока еще жив. Ты рада, что я пришел?

— Надоело мне все, — зевнула Хева. — Спать хочу… Хватит с меня, что целых три часа торчала у ворот…

— Ждала меня?! — радостно воскликнул Адам.

— Нет, слушала извинения Хажи-Бекира… И вообще, что вы со мной играете? Я не кукла.

— Я не играю. Я просто любуюсь, — отозвался упавшим голосом Адам. — Хажи-Бекир, конечно, уговаривал вернуться?

— На коленях просил. Но я же сказала, что никогда не прощу: ударил при народе!

— Он же нечаянно… — возразил Адам справедливости ради. — Значит, не простила?

— Если б простила, меня б не было здесь…

— Умница! Да как он смел уговаривать чужую жену?.. Родная моя, я хочу быть всегда с тобой, вот так, рядом, чувствовать твое дыхание, видеть тебя, радоваться… — Адам не решался сразу предложить Хеве бежать из аула, бежать сегодня же, сейчас. — И я верю, ты будешь довольна, все у нас будет хорошо, дорогая…

Хоть и хотелось спать Хеве, она слушала, не прерывая: ведь раньше никто не говорил ей таких волшебных слов. Даже румянец проступил на щеках, полураскрылись губы…

— Вот увидишь, я вовсе не беспомощный. Я — человек. И человеком сделала меня ты, Хева. Где бы ни был, я всегда буду спешить к тебе, стану приносить гостинцы, подарю теплый платок с розами и бахромой…

— Я же плохая, — вдруг произнесла, расчувствовавшись, Хева.

— Не говори так! Ты добрая, ты хорошая. Это я плохой.

— Нет, я плохая.

— Нет, ты хорошая, а я плохой.

— Нет, я плохая.

— Нет, ты хорошая, а я плохой.

— Нет, я плохая.

— Почему?!

— Не знаю.

— Значит, хорошая. А там ты станешь лучше. Уж как мы с тобой заживем там!

— Где? — спросила Хева, не оборачиваясь: было так приятно слушать эти удивительные речи и радоваться притаившись.

— Там, там, сердечная, где все рядом, все близко. Тебе не надо будет стряпать, не надо топить, не надо разжигать огонь в очаге, готовить на зиму кизяк, ссориться с соседями за каждую навозную кучу на улице.

— А что же я буду делать?! — От удивления Хева обернулась.

— Ничего. Совсем ничего!

— Как ничего? — возмутилась Хева. — Это же очень скучно!

Первый раз в жизни она была такой словоохотливой и непринужденной.

— Не будет скучно, вот увидишь. Станем гулять в саду, ходить в кино, в театр.

— Я люблю кино. В театре, конечно, я не была ни разу… Не знаю, какой он, театр…

— Все узнаешь, солнышко, все… Вот только…

— Что — только?

— Нам надо бежать.

— Давай убежим, а?! — Хева вскочила. — Люди подумают, что ты меня похитил…

Когда-то, девочками, Хевины подруги считали похищение большим счастьем для девушки — ведь это так романтично в этой неромантической жизни.