— Деда, вот здесь немного хлеба и овечьего сыра, а в кувшине…

— Спасибо, спасибо, внучка! — радостно заголосил старик. — Пусть станет твоим мужем самый добрый человек на свете. Когда б ты знала, как я рад, что дожил до этих дней! Моя внучка — доктор!

Хужа-Али с гордостью и умилением смотрел на молодого врача.

— Зачем же при людях, деда… — зарделась Айшат.

— А при ком же, внучка, мне гордиться?! — удивился Хужа-Али. — В белом халате ты прямо ангел аллаха… А лекарство ты мне положила?

— Да.

— Сладкое или горькое?

— Сладкое.

— Да будет сладкой твоя жизнь, внучка! Хочешь, поищу тебе жениха?

— Лучше я сама поищу.

— Смотри-и-и! Молодые глаза легко ошибаются… Что-то под твоим окном часто стал кашлять наш коновал, коклюш его забери! Ду-урная болезнь коклюш.

Хужа-Али полой телогрейки обтер камень и сел, а кувшин поставил у ног.

— Ничего, деда, вылечим!

— Он тебе не забросил в окно свою папаху?

— Пока еще нет, — улыбнулась Айшат и отвела взгляд.

— Знай, внучка, что этот коновал из враждебного нам рода…

— Что?! — удивилась Айшат.

— Да, да, да.

— Как же так?! Зачем ты это говоришь? Тогда, выходит, и они считают нас врагами… За что же?

— Об этом знали наши предки, — торжественно произнес Хужа-Али. — Они завещали нам остерегаться этого рода. И все! А уж породниться…

— Стоит ли, деда, вспоминать старину?

— Стоит или не стоит, а ты считай, что я с тобой поговорил серьезно. Поняла?

— Хорошо, деда. Ну, я пошла: больные ждут…

И Айшат ушла в свою больницу, где всего-навсего две комнаты и четыре койки. Да и больных в ауле немного. На такой высоте воздух чист и свеж, как родниковая вода; здесь не знают ни гриппа, ни насморка, не боятся сквозняков. Лопата и серп, кирка, коса, молот и камень, камень и снова камень сделали людей крепкими: иной раз диву даешься — сорвется человек с такого обрыва, что смотреть жутко, а глядишь, провалялся неделю в постели и опять ходит по аулу, только чуть-чуть припадает на одну ногу. А свались с того обрыва горожанин — и черепков не собрали бы, одни мелкие дребезги да брызги!

Где народ, там и говор. Жужжание, гомон на площади. Прислушайтесь: говорят все больше о снежном человеке, о каптаре…

Издали Али-Хужа приметил Хужа-Али и решительно направился к нему, на ходу пожимая руки, приветствуя достойных приветствия. Хужа-Али заметил его, нахмурился, отвернулся, но Али-Хужа и бровью не повел, хлопнул старика по плечу:

— Знаешь, борода, что мне не нравится у нашей власти?

— Ты всегда недоволен, — буркнул Хужа-Али.

— Говори громче! Здесь такой шум, будто ветер сорвал крышу с женской бани… Да ты что: разговаривать со мной не хочешь?!

— Что тебе нужно от меня?

— Чтоб ты разговаривал, спорил, кричал, ругался: для чего ж мы живем на земле?

— Зачем? Да и о чем нам спорить?

— Найдем о чем, было бы желание… — Али-Хужа поднял с земли кувшин, понюхал горлышко; Хужа-Али кувшин отобрал, снова поставил у своих ног, отвернулся. Но тут же Али-Хужа за плечи повернул старика к себе: — Эй, я же с тобой разговариваю, сын хромого!

— Ну, что тебе?

— Знаешь, что мне не нравится у нашей власти? — снова повторил Али-Хужа, показывая пальцем на сельсовет.