Там, в самом центре, в красивой золоченой раме висела мастерски сделанная копия картины Жака-Луи Давида, известнейшего французского портретиста XVIII века, «Клятва Горациев». Картина, изображавшая клятву верности долгу сыновей перед отцом, была знакома Марату с раннего детства.

Отец, тогда еще молодой, но уже очень известный и талантливый советский писатель Аркадий Заволжский, часто рассказывал сыновьям – Марату и Иллариону, старшему сыну от первого брака, легенду о трагедии семейства Горациев. Отец защищает одного из сыновей перед разъяренной толпой. Сын, вернувшись с войны, убивает родную сестру всего лишь за то, что бедная девушка плачет по погибшему жениху, воевавшему на стороне врагов Рима. Скрещенные мечи, руки, взлетевшие вверх для клятвы, вливают в картину мощнейшую энергетику. И воины кажутся почти живыми.

А сейчас Марату, взвинченному до предела, даже почудилось, что он слышит некоторые слова клятвы сквозь отдаленный гул толпы. Нет, это всего лишь гул в ушах.

Проклятье… – Писатель нервно вскинул глаза кверху и тяжело вздохнул. – Наверняка давление опять подскочило. Разнервничался слишком, старый дурак…Ну и как прикажете в таком состоянии работать? А ведь он подписал с издательством «Прима-т» договор, нарушение сроков которого грозит ему огромными штрафами. И если он, писатель Заволжский, не сдаст рукопись вовремя, то его гонорар снизится практически до нуля, и тогда вся работа – что называется, «коту под хвост».

А Марат Аркадьевич не любил работать «за так». Вот уже много лет во всем он старался придерживаться строгого распорядка и никогда, не при каких обстоятельствах не нарушал еще условий договоров с издателями.

Заволжский стремительно поднялся с постели, но тут же пошатнулся от резкой боли в затылке. Чтобы не упасть, он схватился рукой за лакированную спинку кровати в виде загнутого листа пергамента.

Холодный пот противной липкой струйкой пробежал по спине. В глазах запрыгали мушки, и все предметы завертелись по комнате в каком-то бешеном вальсе.

Присев на краешек кровати, чтобы удержать равновесие, Марат Аркадьевич потянулся рукой к мобильному телефону. Нажимая кнопки дрожащими пальцами, он, словно в бреду, шептал про себя странные слова:

– Папочка, милый, любимый! Прости меня! Я негодяй и трус. Но я твой сын. Илларион… Мой бедный брат… Я так виноват перед тобой… Но я хочу жить…

Марина? – шепот его вдруг перешел в обычный баритон, звучавший как бы даже немного свысока. – Мариночка! Это Марат Аркадьевич. Зайдите срочно ко мне. Я что-то неважно себя чувствую. Да-да. Пожалуйста, поскорее.

Небрежно бросив трубку телефона на лакированную прикроватную тумбочку, Марат Аркадьевич снова прилег на кровать.

Через пару минут он услышал, как открывается входная дверь, и каблучки стучат в направлении его спальни. Вбежавшая огненно-рыжая девушка испуганно взглянула на него и застрекотала:

– Сейчас, сейчас, Марат Аркадьевич, вы только, пожалуйста, не волнуйтесь. Сейчас я вам феназепамчику дам, чайку согрею, посидим с вами, поболтаем. Вы поспите немного, и вам сразу же станет лучше.

Она что-то еще лопотала без умолку, одновременно укрывая Марата Аркадьевича пушистым пледом, подавая ему успокоительную таблетку и стакан с водой, чтобы запить лекарство. Потом сносилась на кухню и сделала ему вкусный ароматный чай с медом и лимоном.

Зазвонил мобильный телефон. Увидев в «определителе номера» знакомые цифры, Марат Аркадьевич счастливо улыбнулся – таблетка уже начинала понемногу действовать, и он чуточку растягивал слова:

– А-а, здравствуй, моя дорогая! Как ты, душечка? Я уже лучше… Да ничего, ничего, со мной сейчас Мариночка, а она меня всегда вылечит… Нет, нет, приезжать сегодня не нужно.