|
Соавтора бы тебе! – вспомнил он язвительную усмешку Серова. Не физика и не химика, не космонавта и не шпиона, а обыкновенного бомжа из подвала, чтобы гнусным дыханием своим он не позволял тебе проваливаться в романтику. Мы же интересны друг другу только непосредственным личным опытом, тем, которого не знает другой. Только непосредственный опыт имеет значение, все остальное – лажа. Плюнь на воображаемые миры, зачем тебе все эти выдуманные мутанты, летящие к нам то с Альдебарана, то с Трента? И, кстати, почему с Трента? Что это вообще за Трент, что за дурацкое название?
– …свет. Веснин вздрогнул. Это кто-то сказал? Кто-то неслышно подошел к палатке? Приподнявшись, он выглянул из палатки, но никого не увидел. Дело не в пустом придумывании, подумал он. Дело в сомнениях, которые никто не может назвать пустыми. Ну, да, ну, ладно, в веке тридцатом, скажем, страсти животные уступят, наконец, место страстям чисто человеческим, там мы физически будем выглядеть иначе, но почему, описывая то, чего еще нет, я должен пользоваться только тем, что уже создано? Зачем тогда человеку воображение? Разве не воображение является двигателем прогресса? Духота, выдохнул он. Какая, к черту, работа? И услышал голос Кубыкина.
2
Голос у начальника базы был замечательный. Редкого безобразия голос, то срывающийся на фальцет, то гудящий, как труба, которую, даже не зная, что это такое, смело можно назвать иерихонской. – Тама вот! – ревел Кубыкин, трясущимся толстым пальцем тыча в сторону речки, впадающей в море рядом с кухней. – Тама вот! Молния! Как ручей огненный, а потом в шар свернулась! Я прямо так и подумал – Солнце! Ведь не бывает молний таких. И к берегу! Вот, думаю, рыбки нам наглушило. А там… Ничего!.. – голос Кубыкина взвился, зазвенел как струна, окончательно теряя какую бы то ни было связь с его громоздким тяжелым телом. – Ну, ничегошеньки! Ванечка лениво отозвался: – Как шар говоришь? А диаметр? – Ну… С метр, наверное… – Анфед! Посчитай, – попросил Ванечка. – Я уже посчитал, – меланхолично отозвался Анфед. – Таких не бывает. – Слышал? – спросил Ванечка. – Не бывает таких, Кубыкин, Анфед уже посчитал. – У-у-ученые! – обиделся Кубыкин. И побагровел, налился предгрозовым нехорошим раздражением: – А вот всем веники ломать для бани! По пять штук с каждой души, иначе с базы не выпущу! Конечно, можно было спросить: а зачем веники, если через неделю базу все равно закрывают на зимний сезон, но Кубыкин столь откровенно ждал вопросов и возражений, что никто спрашивать не стал. Только Веснин, выбравшись из палатки и подойдя к Кубыкину, пообещал негромко: – Наломаем. Кубыкин нехорошо обрадовался: – А территорию? – Что территорию? – Территорию кто уберет? Загадили. – Да мы и уберем, – примирительно заметил Веснин. Кубыкин растерялся: – А тряпка на кустах? Чья? – Это кухонное полотенце. Я уберу. – Ах, полотенце, – протянул, смиряясь Кубыкин. – Ну, убери. – Давайте чай пить, – предложила Надя. Редкий случай, вовремя и к месту. Перед Анфедом и Ванечкой Надя ничуть не стеснялась, разгуливала в очень открытом купальнике, но Кубыкин ее пугал – она сразу накинула халатик. Ванечка даже обиделся. Он не хотел, чтобы дура Надя вела себя по-умному. Вот с таких, что ли, писать людей будущего? – невольно подумал Веснин. Глянув на кругленькое личико Ванечки, на его аккуратные, тонкие, почти птичьи усики, он сразу ощутил неприязнь – Ванечка ему никогда не нравился. |
