|
Через пару лет они заполнили целый ящик стола. Но теперь Алекс обнаружил, что над входной дверью его квартиры приколота, как декларация Лютера, открытка с четкой подписью Китти. И он силился понять, кто, как и зачем ее тут прикрепил. Он осторожно откнопил открытку и поднес ее к свету. Изящный росчерк пера. Подпись настоящая, или он не Алекс Ли Тандем. Он позвонил единственному человеку, который мог ему все объяснить.
— Алекс, — как обычно невозмутимо сказал Джозеф, — выслушай меня еще один раз. Ты не получил эту открытку от Господа Бога. И не по почте тебе ее прислали. Ты сам подделал ее, Алекс, когда был не в себе. Такое с каждым может случиться. Послушай меня. Она не настоящая, никогда не будет настоящей, и вообще ничего не случается только потому, что тебе этого страсть как хочется.
ГЛАВА 3 Нецах, или Вечность
Три раввина Проблема с книжным шкафом • Мир несовершенен • Секретная книга Алекса • Лилипуты Ребекки • Тойские вкусы Рубинфайна • Бетти Дэвис — иудейка
Темные деревья на фоне голубого неба — вязы. Сумасшедшие коробки, с полным скорби человеком в каждой, — «форды-мондео». Птицы — по большей части сороки. А высокий молодой человек с восточными глазами, бредущий по Маунтджой-роуд, не кто иной, как Алекс Ли Тандем. Он понял, что приближается к трем мужчинам, смотрящим в открытый багажник машины, и ему это не понравилось. Еще пара шагов — и они его заметят. Один из них — хорошо ему знакомый раввин. Где же спрятаться? Неподалеку виден магазинчик видеокассет Адама «Альфа и омега Голливуда», как разверстый зев пещеры среди домов. Еще ближе уличный туалет с механическими дверьми и незавидной репутацией. Но искать убежище уже поздно. Пути к отступлению отрезаны, и деваться некуда. — Алекс! — Привет, Рубинфайн. — Алекс, Алекс, А-а-лекс. Ну и денек сегодня выдался! Не денек, а подарок! Алекс про себя мрачно подумал, что улыбка Рубинфайна этим утром больше похожа на гримасу и весь он какой-то перекошенный. Марк стоял, расположив ступню согнутой правой ноги на грани ПРАВОСУДИЕ маунтджойского памятника жертвам войны — огромного обелиска, на каждой из четырех сторон которого были выбиты слова ПРАВОСУДИЕ, МУЖЕСТВО, СЛАВА и почему-то УПОРСТВО, хотя самого Маунтджоя до 1952 года не существовало. Двое других, незнакомых Алексу людей стояли возле угла, где сходились МУЖЕСТВО и УПОРСТВО. — Однако, — печально промолвил Рубинфайн, — даже в такой день не обходится без проблем. Он по-женски положил руки себе на бедра. Странноватая привычка. Потом зевнул, слегка отвернувшись в сторону. Перед ним маячил припаркованный к тротуару «ситроен» с открытым багажником, словно зевающий задом наперед. Алекса охватила легкая паника. Он, хоть и стоял на улице, начал искать глазами табличку с надписью «Выход». — Послушай, Марк, — сказал он. — То есть ребе Рубинфайн, знаешь что… У меня нет ни минутки времени. Иду к метро. Сегодня проходит один аукцион — а тебе известно, что это такое. Одни продают, другие покупают. Так что, если ты не возражаешь, я, пожалуй… — Алекс Ли! — изрек Рубинфайн. Родинка на его щеке дернулась, а вместе с ней скакнули вправо коротенькие, недавно отпущенные усики. Он вытянул руки вперед и чуть не схватил Алекса за щеки. На нем был длинный пиджак в мелкую клетку, с V-образным вырезом и отороченным зеленым шнуром воротником, и черные спортивные штаны. — Когда человек спешит, — продолжил Рубинфайн, словно читая Талмуд, — он прежде всего забывает о зубной щетке и о Боге. После этих слов у Алекса голова пошла кругом. |
