– Милая моя, поторопись, – сказал он, и нетерпение явственно звучало в его голосе. – Машина уже скоро прибудет, ты ведь знаешь, что мы не можем опаздывать.

Она вопросительно взглянула на него.

– Любое платье будет в самый раз, – сказал он, протягивая руку за пиджаком. – Ты всегда выглядишь очень мило, Энн… Только поторопись.

Она кивнула, проклиная в душе снова затягивающую ее трясину нерешительности и напряженности. Все-таки она не контролировала себя. Ее глаза остановились на косметической сумочке в раздумье, не требуется ли ей еще одна пилюля… Нет, она не должна поддаваться искушению. Всю свою замужнюю жизнь она была женой политического деятеля, и все, что от нее требовалось, выполняла блестяще – сколько слышала слов похвалы в свой адрес? И все-таки с той минуты, когда Хэл произнес: «Думаю, что я могу стать президентом», и когда она ответила: «Давай действуй», что-то переменилось. Зеленые пилюли, кажется, перестали делать свое дело.

Долгое время Энн считала эти пилюли «эмоциональным подспорьем». Разве не ее собственный брат, уважаемый всеми терапевт, прописал их ей, чтобы снимать напряжение, когда в последний год учебы в колледже ей приходилось выполнять колоссальное количество заданий за очень короткий срок. «Разумеется, лишь при необходимости», – предостерег он ее, и Энн все поняла и никогда не нарушала его предписаний. В те годы. Но с той поры, когда Хэл решил попытать счастья, которое, как они оба понимали, вполне могло ему улыбнуться, почти каждый новый день приносил все новые беспокойства. И теперь ей ежедневно требовались эти пилюли. А порой и две-три в день.

Нет, Энн управляла собой, когда влезала в голубое платье, а не в то, другое. Ей необходимо управлять собой, не становясь рабой пилюль. Ведь она может принять одну, а может и удержаться; и этим она отличалась от таких женщин, как Джоанна Кеннеди и Бетти Форд.

Она опять застыла, глядя на свое отражение.

А через секунду сняла платье и надела черный бархат, оценивая свой отразившийся облик. Выглядит ли она так, как и должна спутница будущего президента?.. Он вернулся в спальню, хлопнув дверью.

– Уже пора идти, Энн, – сказал он, и резкие нотки в его голосе побудили ее к действию.

Она оторвала глаза от зеркала и протянула руку к маленькой шкатулке в виде аллигатора, где хранились ее лучшие драгоценности. Не глядя на свое отражение, она дополнила свое платье бриллиантовыми клипсами и такой же брошью в виде веточки от Ван-Клеева и Арпелса. Она сунула ноги в пару простых вечерних лодочек за секунду до того, как условный стук возвестил о прибытии Фила Маккинни.

Хэл открыл дверь и впустил их самого надежного советника, принесшего с собой стопку газет.

– Потом пролистайте их, – сказал Фил, бросая газеты на кресло. – Этот твой европейский свинг получился триумфальным. Британцы говорят, что ты самая большая надежда Запада для дела разрядки, немцам понравилась твоя склонность к экономии, а французы в восторге от «безупречного стиля» Энн. Кстати… ты действительно превосходно выглядишь, Энн. Уж и не знаю, как ты ухитряешься, но продолжай в том же духе.

Энн улыбнулась в знак благодарности, однако слова Фила лишь усугубили ее нервозность.

Пока Хэл надевал пальто, Фил помог Энн влезть в просторную норковую шубу.

– Я заметил, как жена Главного не сводила глаз с твоей шубы утром в аэропорту, – заметил Фил.

– Я едва не оставила ее дома, – призналась Энн. – Но потом решила, что было бы лицемерием мерзнуть в простом республиканском суконном пальто – как кто-то однажды назвал его.

– Да, – засмеялся Фил, – в особенности если их первая леди разгуливает в соболином, которое может стоить восемьдесят «кусков».