— Ага. Значит, и то и другое проявляется в действиях. Взять, к примеру, убийц. Суды определяют им наказание, только лучше они от этого не становятся, говорит Гай. Каждый человек — сам себе и суд и наказание. Вообще для Гая каждый человек вбирает в себя почти все на свете, — рассмеялся Бруно.

Он так напился, что уже с трудом различал ее лицо, но ему хотелось выложить ей все, о чем они когда–либо с Гаем беседовали, все, кроме самой последней маленькой тайны, о которой нельзя рассказать.

— Бессовестные себя не казнят, не так ли? — спросила Анна.

Бруно поднял глаза к потолку.

— Верно. Одни слишком тупы, чтобы иметь совесть, другие слишком злы. Тупых обычно ловят. Но возьмите убийц жены Гая и моего отца. — Бруно попытался принять серьезный вид. — Оба они должны быть людьми довольно незаурядными, вам не кажется?

— Значит, у них есть совесть и будет жаль, если их поймают?

— Я не это хочу сказать. Конечно нет! Но не думайте, будто они не мучаются, хотя бы немного. На свой лад! — Он снова рассмеялся, потому что и вправду так надрался, что уже не соображал, куда его заносит. — Это не просто маньяки, как говорили про убийцу жены Гая. Лишнее вам свидетельство, что полиция плохо разбирается в настоящей криминологии. Такое убийство нужно было разработать. — Тут до него дошло, что этого–то убийства он никак не разрабатывал, но зато разработал убийство отца, что вполне подтверждает сказанное. — Да что это с вами?

— Ничего, — ответила Анна, трогая лоб ледяными пальцами.

Бруно смешал для нее хайбол, открыв бар, который Гай вмонтировал в боковую стену камина. Точно такой же бар Бруно хотелось иметь в собственном доме.

— Откуда у Гая в марте прошлого года появились на лице царапины?

— Какие царапины? — повернулся к ней Бруно. Гай говорил, что ей про царапины неизвестно.

— Не просто царапины — порезы. И синяк на голове.

— Я ничего такого не замечал.

— Он подрался с вами, правда?

Чарлз уставился на нее со странным розоватым блеском в глазах. К ней пришла уверенность. Она чувствовала, что Чарлз вот–вот набросится на нее, хотя стоит в другом конце комнаты, и ударит, но продолжала смотреть ему прямо в глаза. Если рассказать Джерарду, подумала она, то эта драка станет доказательством, что Чарлз знал об убийстве заранее. Тут, однако, улыбка Чарлза нерешительно вернулась на место.

— Нет, — рассмеялся он, усаживаясь. — А сам он что говорит, откуда царапины? Я–то в марте с ним вообще не встречался. Меня тогда не было в городе.

Он поднялся. У него внезапно повело в животе. Ее вопросы не имели к этому отношения, живот заболел сам по себе. А если его сейчас прихватит, как в тот раз? Или завтра с утра? Нельзя вырубаться, нельзя допускать чтобы Анна утром увидала то самое!

— Мне, пожалуй, пора собираться, — пробормотал он.

— Что случилось? Вам нехорошо? Вы побледнели.

Она ему не сочувствовала, это было понятно по тону. А кто из женщин хоть раз ему посочувствовал, кроме мамы?

— Огромное вам спасибо, Анна, за… за весь день.

Она подала ему пальто, он вывалился из дверей и, стиснув зубы, поплелся к машине, которую оставил далеко — у обочины на шоссе.

Когда через несколько часов приехал Гай, дом стоял погруженный во тьму. Он провел досмотр гостиной, обнаружил на плите перед камином раздавленный каблуком сигаретный окурок, на приставном столике — криво повернутую подставку для трубок, вмятину на маленькой диванной подушке.