— Неверно думать, — произнес Гай, — будто никто не знает, как выглядит убийца. Он выглядит, как всякий любой!

Гай приложил ко лбу тыльную сторону ладони, но сразу опустил руку; чувствовал ведь, что эта последняя фраза рвется с языка, но не сумел удержаться. Точно то же самое мог бы сказать Бруно.

Встрепенувшись, Гай бросился к столу, налил себе на три пальца чистого виски и выпил залпом.

— Рад, что у меня появился собутыльник, — пробормотал Оуэн.

Гай присел напротив Оуэна на аккуратно застеленную зеленым покрывалом постель. Он почувствовал неожиданную усталость.

— Для вас это не имеет значения, — начал он снова, — для вас это не имеет ровным счетом никакого значения, верно?

— Вы не первый мужчина, которого я вижу, кто убил другого человека. И не первая женщина, — хихикнул Оуэн. — Сдается мне, что женщин из вашей братии разгуливает на свободе побольше, чем мужиков.

— Я не разгуливаю на свободе. Я не свободен. Я убил хладнокровно. У меня не было мотивов. Неужели вам не понятно, что хуже быть не могло? Я совершил это…

Он собирался сказать, что совершил это, потому что у него как раз хватило на то порочности, что внутри у него завелся маленький червячок, но сообразил, что для Оуэна его слова прозвучат бессмыслицей — Оуэн человек практичный. Настолько практичный что не подумает его ударить, или удрать, или вызвать полицию, потому что сидеть посиживать в кресле куда удобней.

Оуэн покачал головой, словно и вправду раздумывал над словами Гая. Глаза у него были наполовину прикрыты. Он извернулся, запустил руку в задний карман и вытащил кисет с табаком. Тонкую бумагу он достал из нагрудного кармана рубашки.

Все это заняло у него, как показалось Гаю, много часов.

— Прошу, — Гай протянул ему пачку сигарет.

Оуэн с сомнением поглядел на нее.

— Это какие же?

— Канадские. Вполне приличные. Попробуйте.

— Спасибо, я, — сказал Оуэн, зубами развязывая шнурок на кисете, — предпочитаю своего производства.

На сворачивание цигарки у него ушло не менее трех минут.

— Это было все равно, как если бы я вытащил револьвер в парке и пристрелил встречного, — продолжал Гай, твердо решив договорить до конца, хотя с равным успехом мог бы обращаться к неодушевленному предмету, например к лежащему на кресле диктофону, с той лишь разницей, что его слова, похоже, совсем не доходили по назначению. Неужели Оуэн так и не сообразит, что он мог бы его пристрелить, сейчас, в этой комнате, в этой гостинице? Гай произнес: — Меня к этому вынудили. Я так и скажу в полиции, только это ничего не меняет, главное–то — я это сделал. Понимаете, придется вам объяснить, что придумал Бруно.

Теперь Оуэн хотя бы глядел на него, но на лице у Оуэна вместо сосредоточенного внимания Гай читал всего лишь необременительный вежливый пьяный интерес. Это, однако, не остановило Гая.

— Бруно придумал, что мы должны убить друг для друга, что он убьет Мириам, а я — его отца. Так он, не говоря мне ни слова, заявился в Техас и убил Мириам. Без моего ведома и согласия, понимаете? — И слова–то приходили к Гаю какие–то грустные, но, по крайней мере, Оуэн к ним прислушивался, а Гай их произносил: — Я об этом ничего не знал, даже не подозревал, честное слово. Понял только через несколько месяцев. И тогда он начал за мной охоту. Начал пугать тем, что навесит на меня ответственность за убийство Мириам, если я не выполню вторую половину его чертова плана, ясно? То есть не убью его отца. Вся схема опиралась на то, что убийства не будут иметь оснований. Никаких личных мотивов. Так что выследить нас не будет никакой возможности. Если только мы не будем поддерживать друг с другом отношения.