— Ему что, нравится, что вы спите с его женой, а?

Грег несколько секунд молчал, соображая, что на это ответить, а Липпенхольц отвернулся и начал разговаривать с полицейским в штатском. Грега подняли со стула. Полицейские обсуждали, куда его запереть на ночь. Ему разрешили позвонить по телефону, но только кому–нибудь одному, и Грег сначала хотел позвонить Никки, но передумал и решил позвонить родителям. Попросить их наскрести денег и забрать его под залог.

Через двадцать минут Грег уже лежал на узкой жесткой койке в камере. Он был один. В камере было темно, только через забранную решеткой дверь падал косой треугольник света из приемной. Из какой–то другой камеры, может быть, из соседней, раздавался громкий храп, видно там спал пьяный. Грег зарылся лицом в колючее одеяло, в ушах у него звучали голоса родителей, с которыми он только что разговаривал: «Как ты мог? Ну зачем, Грег?» — повторял визгливый голос матери, она разразилась упреками сразу же после первого возгласа облегчения, когда услышала его голос, сразу же после своих первых вопросов: «Как ты, сынок? Ты здоров?» — а потом «Как ты мог? Ну зачем, Грег?» — словно он мог объяснить ей, зачем, по телефону, когда вокруг столько полицейских и все его слышат. Ведь ему даже не разрешили пройти в телефонную кабину, находившуюся тут же. Пришлось говорить по телефону, который стоял на столе у Липпенхольца, по нему тот и разговаривал с Никки. «Не беспокойтесь, мама, у меня тут друзья», — кричал Грег в трубку, а полицейские потешались. Потом с ним говорил отец, и Грег услышал хорошо знакомый, холодный официальный тон, так отец всегда говорил с Грегом, когда тот мальчишкой доводил его до белого каления, а потом, буквально оскалив зубы от ярости, отец брался за ремень. «Я приеду, как только смогу, Грег». Отец, конечно, взбешен, но деньги раздобудет. Узнает, какой залог надо внести, и тут же начнет собирать деньги, наверно, уже сегодня вечером, и соберет, думал Грег, ведь, по представлениям отца, попасть в тюрьму — великий позор! Грег скорчился, впившись зубами в одеяло. Его хозяин Алекс, небось, будет разыгрывать из себя этакого святого. Да пусть они все его отчитывают и поносят, какая разница? Что он, собственно, сделал? За что его засадили в тюрьму? Это же смешно. Если он такой закоренелый преступник, то и Никки не лучше. Не один он во все это замешан. Ничего, Никки его выручит. Он ей нравится, очень нравится, уж в этом Грег не сомневается.

В приемной раздались чьи–то шаги. «Какой–нибудь чертов дежурный топает», — подумал Грег. А может, отец его уже чего–то наскреб и пришел его вызволять? Интересна сколько времени прошло? Он протянул руку к полоске света. Стрелки показывали всего без десяти час.

— Только что я снова беседовал с миссис Юрген, — объявил Липпенхольц, — с вашей приятельницей. Я ей сообщил, что вы говорите, будто у вас с ней роман. Не могу сказать, что ее это привело в восторг.

— Да? А что, она отрицала это?

— Вот именно. И ужасно разозлилась на вас за то, что вы нам сказали. Я специально зашел предупредить вас, что она собирается сюда наведаться.

Грег уставился на Липпенхольца.

— Когда? Сегодня?

— Вот–вот! Себя не помнит от ярости. Я предупредил, что сегодня к вам никого не пустят, но ее это не остановило. Я ведь позвонил ей, чтобы сказать, что рано утром кто–нибудь от нас к ней приедет, а она мне заявляет «Не тратьте зря время, вряд ли я буду дома» или что–то в этом роде. Ну, я ей и ответил: «Спасибо, нам же лучше!» Счастливых снов, Уинкуп, — и Липпенхольц ушел.

Грег стиснул зубы, представив себе, как в приемной раздается голос Никки, как она требует с ним свидания, которого ей, ясное дело, не дадут. Заставят ждать до шести, семи, а то и восьми утра, когда явится отец с деньгами для залога.