— В гостинице под названием «Щит».

— А, знаю, — Джек сел на стул рядом с диваном. — Что ж, через двадцать четыре часа, а то и раньше, с доктором все выяснится, как ты считаешь?

— Уверен, что уже и сейчас ясно, — ответил Роберт. — Ему не вытянуть.

— Ну, Боб, в конце концов он уже старый, — сказала Бетти. — Ты же ни в чем не виноват. Не смотри на это так, будто ты отвечаешь за его смерть, если он умрет.

Роберт ничего не ответил — собственно, он так на это и не смотрел.

— От кого–то я слышал или в газетах прочел что у него всего несколько дней назад умерла жена, — заметил Джек. — Это правда?

— Да, — подтвердил Роберт.

— Знаешь ведь бывает, что человек не хочет больше жить. Думаю, что и доктор не хочет. Он не борется за жизнь.

«Интересно, а как умру я? — подумал Роберт. — Доживя до старости и лежа в забытьи? Или погибну внезапно, еще молодым в автомобильной катастрофе на автостраде? То ли от пули, предназначенной не мне, а кому–нибудь другому? А может, меня убьет молния? Или я врежусь в землю вместе с горящим самолетом? И будет ли время в эти последние секунды подумать обо всем, что я должен был сделать и не сделал, о том, что сделал, но чего делать было нельзя? Смогу ли я поддержать в себе мужество, вспомнив в тот час хоть что–то доброе, сделанное мною для других, что придало бы смысл тем тридцати, сорока или пятидесяти годам, которые я прожил?» Роберту казалось — ничто в жизни не имеет ценности, только доброта, и поэтому, например, прошлая пятница стала для доктора Нотта как бы символом всей его прекрасной доброй жизни, спрессованной в двадцать четыре часа — доброта, которую доктор проявил к Роберту, и выстрел, принесший доктору смерть.

— Боб! — окликнул его Джек.

Бетти протягивала тарелку. Посреди кофейного столика красовалась большая румяная ватрушка, посыпанная сахарной пудрой и выложенная половинками слив. Когда Бетти принялась ее резать, над пирогом поднялось облачко пара. Джек что–то говорил об «этом гаде Колбе», и Бетти довольно сухо попросила выбирать выражения, а Роберту все случившееся прошлым вечером — то, что Колбе приказал ему вернуть Грегу револьвер (он рассказал об этом Джеку по телефону) — вдруг показалось таким же нереальным, как, скажем, это должно представляться Бетти, чем–то несовместимым с собой, словно сцена из фильма ужасов, показанного по телевизору. Неужели одним из действующих лиц и правда был он сам? Роберт чуть не рассмеялся.

Бетти и Джек еще доедали пирог, когда Роберт встал и сказал, что начнет переносить вещи из машины в дом. Нилсоны собирались спрятать их у себя в подвале.

— Минуточку подожди, и я помогу тебе, — сказал Джек с набитым ртом.

— Да мне не надо помогать. Спасибо.

— Тебе нельзя таскать тяжести, у тебя рука ранена, — запротестовала Бетти.

Но Роберт все–таки вышел. Он понимал, что поступает, пожалуй не слишком вежливо, но ему не терпелось как можно скорее покончить со всем, забрать то, что у него осталось дома, и уехать. Он чувствовал, что с минуты на минуту к нему могут нагрянуть Никки с Грегом. Ощущение было отвратительное. И он не мог усидеть на месте.

Джек все же помог ему, и вдвоем они перенесли вещи Роберта в подвал.

— А как насчет того багажа, что у тебя дома? — спросил Джек. — Давай я поеду с тобой и помогу погрузиться.

— Нет, Джек, спасибо.

— Перестань, я поеду на своей машине, и тебе не придется завозить меня сюда.

— Да нет, мне бы хотелось побыть одному. Честно, — Роберт сказал это так твердо, что Джек даже посмотрел на него.