На ступеньках парадного у него подогнулись колени, он едва не упал. Он не стал оглядываться, видит его кто или нет. Чего уж, казалось бы, зауряднее — человек вышел купить газету. Но он понимал и то, что у него нет сил оглядываться, видит кто его или нет, нет даже сил волноваться, и он с ужасом думал о том времени, когда силы вернутся, как больной или раненый с ужасом думает о новой неизбежной операции.

Самое обстоятельное сообщение поместил «Джорнел америкен», сопроводив его силуэтом убийцы, смонтированным по показаниям дворецкого. У того выходило, что это мужчина шести футов ростом, весом сто семьдесят — сто восемьдесят фунтов, в черном пальто и при шляпе. Гай прочитал это с легким удивлением, словно речь шла не о нем: в нем было всего пять футов девять дюймов, а весил он около ста сорока. И шляпы на нем не было. Он пропустил абзацы, где говорилось о Сэмюеле Бруно, но с большим интересом прочел соображения касательно бегства преступника. На север по Нью–хоуп–роуд, а дальше его следы теряются в городе Грейт–Нек, не исключено, что он уехал поездом в 0.18. В действительности же он бежал на юго–восток. Внезапно нахлынуло облегчение, чувство безопасности. Насчет безопасности, напомнил он самому себе, это только кажется. Он вскочил, в первый раз охваченный паникой после того, как тогда едва не врезался в дом. Газета уже устарела на несколько часов. К этому времени они могли обнаружить ошибку и сейчас, возможно, идут его арестовать, стоят у самых дверей. Он затаился, но ничего не нарушило тишины, и вернувшаяся усталость вновь его усадила. Он заставил себя сосредоточиться на последних абзацах длинной колонки. Подчеркивались самообладание убийцы и то, что он, судя по всему, человек не случайный. Ни одного отпечатка пальцев, никаких «ключей», за исключением пары следов ботинка (размер обуви 9 ½) и черного пятна, оставленного им на белой штукатурке. Одежда, спохватился он, нужно немедленно избавиться от одежды, но когда у него найдутся для этого силы? Непонятно, как они умудрились приписать ему больший размер, земля была такая сырая «…необычно малый калибр оружия», — упоминала газета. От револьвера тоже нужно избавиться. Печаль пронзила его несильной болью. Мерзко, до чего же ему будет мерзко расставаться со своим револьвером! Он с трудом поднялся и пошел наложить свежего льда в полотенце, что прижимал к голове.

Анна позвонила ближе к вечеру, пригласила сходить в воскресенье на вечеринку к знакомым в Манхэттен.

— Устраивает Хелен Хейберн, ты знаешь, я тебе о ней говорила.

— Да, — согласился Гай, хотя ни о какой Хелен не помнил; голос у него был спокойный. — Боюсь, Анна, у меня для вечеринки неподходящее настроение.

Последний час он чувствовал себя каким–то онемевшим. Слова Анны доносились словно издалека и не имели к нему прямого касательства. Он слушал, как губы произносят то, что положено, и не предполагал, а может быть, даже и боялся, что Анна заметит разницу. Анна сказала, что, пожалуй, пригласит Криса Нелсона. Гай одобрил и подумал, как обрадуется Нелсон возможности пойти с ней, потому что Нелсон, часто встречавшийся с Анной до ее знакомства с Гаем, все еще, как считал Гай, ее любит.

— Не купить ли мне что–нибудь вкусненького, мы бы с тобой перекусили у меня вечером в воскресенье? — спросила Анна. — А с Крисом договорюсь встретиться попозже.

— Анна, я подумывал уйти в воскресенье на целый день делать наброски.

— Очень жаль. Мне нужно тебе кое–что рассказать.

— Что?

— То, что, по–моему, ты рад будешь услышать.