Наринэ Абгарян. София возвращалась домой
Часть 1 Его руки Берд, 1916 Боль была нестерпимой. София попробовала вырваться, но рука тетушки Азнив вцепилась в ее косу так, будто слилась с ней намертво. Бросив тщетные попытки высвободиться, девушка изогнулась и схватилась за основание косы, чтобы хотя бы немного ослабить натяжение. Изрыгая проклятия и не выпуская намотанные на руку волосы племянницы, Азнив волокла ее в дальнюю темную комнату. Паркетный пол буквально накануне натерли до блеска воском, и худенькая София скользила по нему, словно перышко. Чтобы не закричать от боли, она, сцепив зубы и зажмурившись, отсчитывала в уме комнаты: прихожая, гостиная, большая родительская спальня, которую теперь занимала тетушка, вторая спальня, поменьше, куда переселился овдовевший отец, спальни братьев, спальня самой Софии и крохотная, в любое время суток утопающая во мраке комната нянечки, вырастившей детей семьи Маркарян и в благодарность нашедшей в их доме пожизненный приют. С недавних пор воцарившаяся в доме хозяйкой тетушка называла всеми любимую нянечку нахлебницей, запретила ей садиться за общий стол и урезала ее рацион до совсем уж жалких крох. София часто приносила нянечке спрятанную в рукаве кофты еду: ломоть подсоленного хлеба или холодную отварную картофелину, а если повезет и тетушки не окажется рядом, то и горсть отколотой от пудовой сахарной головы желтоватой щепки. Нянечка всю жизнь была большой сладкоежкой и несказанно страдала от отсутствия сахара, вот София и старалась ее порадовать, рискуя попасться на глаза скуповатой тетушки. Азнив не доверяла никому, строго следила за расходом запасов и часто заглядывала на кухню, чтобы проконтролировать стряпуху Гуле, немолодую и бессловесную езидскую1 женщину, на плечи которой, кроме готовки, теперь легли и стирка с уборкой. Две другие помощницы по хозяйству были выставлены за порог без каких-либо объяснений, а поиск новых все никак не начинался. За комнатой нянечки, через крохотный и стылый проход, находился просторный чулан, обставленный доверху, до самого потолка, стеллажами со всяким добром: кадками с крупами и сушеными фруктами, кувшинами с медом, топленым маслом и кавурмой2. Здесь же стоял и большой, в половину комнаты, тяжеленный дубовый ларь, туго набитый мешками с пшеничной, ржаной и кукурузной мукой, и кованый сундук с солью, купленной впрок за серебряный целковый по очень выгодной цене. Соли было много, почти два с половиной пуда, и ее перемешали с зернами «сарацинского пшена» – риса, чтобы те вытягивали влагу, которой, впрочем, в чулане отроду не водилось. Именно туда и волокла Азнив Софию, намотав на кулак ее косу. Вторая коса вилась по полу, собирая невидимые пылинки, шелковый бант, перетянувший ее конец, почти развязался и норовил вот-вот соскочить и затеряться в анфиладе комнат. В доме никого, кроме пугливой Гуле и нянечки, не было. Отец решил лично сопроводить заказанный на его мебельной фабрике гостиный гарнитур в Александрополь3 – клиент, уездный начальник, будучи важным чиновником, обладал обширными связями во всех крупных городах Кавказской губернии, и личное с ним знакомство сулило новые большие заказы. Старший же брат Софии, Геворг, как раз сейчас следовал в Тифлис, откуда намеревался забрать на пасхальные каникулы двух младших братьев, учеников Нерсеянской армянской семинарии. Мальчикам-погодкам едва перевалило за десять, и самостоятельно преодолеть долгую, почти в три дня, дорогу они бы не смогли. Выручить Софию было некому: ни Гуле, ни безвылазно сидевшая в своей комнате нянечка не посмели бы перечить скандальной сестре хозяина дома. На пороге чулана Азнив замешкалась – чтобы отпереть дверь, нужно было выпустить косу Софии, а это лишило бы возможности ее удерживать. Недолго думая, она отпустила намотанную на руку косу, но лишь затем, чтобы наступить на нее покрепче, и потянулась к своему поясу, на котором носила связку ключей от всех помещений и шкафов дома. |
