Пугнарсес, как я заметил, промолчал. Ну, в конечном итоге он тоже поддержит меня и подчинился, поскольку только так он мог осуществить своё заветное желание — сравняться с магнатами.

И я рассказал им.

В моем плане не было ничего гениального. Только мечтатели могут надеяться изобрести нечто настолько совершенно новое, чего ещё не бывало под солнцами Крегена — разумеется всегда исключая служителей науки и искусства.

— Достоинства этого плана очевидны, — закончил я. — Равно как и его недостатки. Все это займет больше времени, чем хотелось бы.

— Больше! — вскинулся Пугнарсес. — Да, слишком долго! Дай нам оружие, и мы перебьем магнатов и всех их зверей-стражников!

— Но, Пугнарсес, — проговорил массируя лысый череп Болан. — Писец же только что все нам растолковал, и, по-моему, он говорит верно. Нельзя разбить магнатов и их наемников просто толпой, вооруженной несколькими мечами и балассовыми палками!

— Вы должны учиться, — сказал я, вкладывая в слова всю силу, какую мог. — Мы должны выковать из рабочих и невольников армию, способную уничтожить рабство в Магдаге.

Они закивали, по прежнему убежденные пока лишь наполовину. Я пустился в более пространные объяснения, что именно собирался делать. Признаться, все это было элементарным и очевидным, но для человека, который надрывается на солнцепеке, нестерпима сама мысль о каждом лишнем дне под плетью отделяющем его от свободы. — Окажите мне помощь и поддержку; передайте мне полномочия приказывать и организовывать, и мы восстанем, превратившись в мощное и острое оружие, — я обвел их требовательным взглядом, ожидая ответа.

Я снова чувствовал себя живым и при этом пробуждении к жизни приходилось сожалеть о том, что вызвавшие его средства не могут быть столь же умеренными, как цели. Однако моя природа велит мне принимать вызов и первым наносить удар тому, кто стремится убить меня.

— Я создам вам ядро нашей армии — бойцов, которые будут пользоваться тем оружием, которое я принесу и тем, которое мы сделаем сами. Мне надо, чтобы вы начали делать оружие — но только то, которое я вам укажу, и никакого другого. Я ценю свободу и волю больше, чем многие, ибо меня лишили свободы непостижимым для вас образом — но если я скажу, что галерный раб разбирается в рабстве, то, знаю, вы не станете спорить.

Речь моя вышла несколько путаной, но я убедил их. Я получил полную власть выковать из рабов это самое воинское оружие — живую силу. Это было необходимо. Теперь я мог рассматривать наше восстание в чисто военных категориях. Только так можно было сохранить чувство реальности и соразмерности происходящего. Я хотел иметь небольшую, хорошо обученную армийку, способную устроить магнатам блицкриг, так чтобы устремившаяся вдогон огромная масса рабочих и невольников могла повалить следом за ней и сожрать сваленную тушу.

Эмоции исчезли. Я видел бедствия рабов и пережил их на собственной шкуре. Я знал стремления чернорабочих и ремесленников — и хорошо сознавал возможность столкновения интересов рабочих и невольников. Как вы помните, я родился в 1775 году, а этот год, рискну предположить, имеет на Земле определенное значение[35]. Антагонизмы, существовавшие на Крегене, были ещё сложнее, чем окружающие, скажем, активистов и теоретиков, подхваченных вихрем Французской революции. Как уже сказано, я теперь твердо решил рассматривать наше восстание в чисто военных категориях. А уж после я позабочусь о том, чтобы повстанцы превратили успешный мятеж в настоящую революцию. Именно этого, как мне казалось, и желали Звездные Владыки.

К тому же … не останутся в накладе и мои крозары Зы, и вообще весь Санурказз.

В последующие дни и ночи я все больше и больше рисковал, высказывая украдкой из дворца «Изумрудный Глаз».