Изменить размер шрифта - +

Томас тоже срывает на ходу листок и тоже запихивает в рот. Он улыбается.

— Ты мудрая девушка, Ребекка. У Бога на тебя большие планы, мне это известно. Чудесное время, когда твоя любовь к Богу только пробудилась. Очень правильно, что ты хочешь насладиться этим чувством.

 

Она услышала голос Санны, поначалу издалека, потом совсем близко.

— Смотри! — пропищала Санна, схватив ее за плечо. — О нет!

Они уже подъехали к полицейскому отделению. Ребекка припарковала машину. Поначалу она не поняла, что имеет в виду Санна, затем увидела журналистку, бегущую к их машине с микрофоном наперевес. Позади журналистки стоял мужчина, наводящий на них свою камеру, как черное дуло пулемета.

 

* * *

 

Карин, жена пастора Гуннара Исакссона, сидела в Хрустальной церкви с полузакрытыми глазами и делала вид, что молится. До вечернего собрания оставался час. На сцене распевался госпел-хор: тридцать молодых женщин и мужчин, черные брюки, фиолетовые джемпера с изображением желто-оранжевого взрыва на груди и надписью «Joy».

Раньше она была почти до боли влюблена в этот зал. Фантастическая акустика. Как сейчас — растянутые гласные возносились к потолку, а потом стекали вниз, на глубину, до которой могли добраться лишь басы. Теплый свет. Полярная ночь за огромными стеклянными окнами. Средоточие божественной силы в недрах стужи и мрака.

Музыканты с электрогитарами и бас-гитарами настраивали свои инструменты. Раздался приглушенный щелчок — осветитель включил прожекторы, направленные на сцену. Звукооператоры бились с микрофоном, который не желал работать. Они говорили в него, но ничего не было слышно, а затем он внезапно издал громкий отвратительный писк.

Руки у Карин чесались. Сегодня утром сыпь опять набухла и покраснела. Она задумалась, не псориаз ли это. Только бы Гуннар не заметил. В его молитвах она не нуждалась.

Мебель в зале была переставлена: стулья теперь располагались кольцом вокруг того места, где лежало тело Виктора Страндгорда. Просто как в цирке. Карин посмотрела на своего мужа, сидящего в первом ряду, на его толстую шею, свисающую на белый воротник рубашки. Рядом с ним сидел Томас Сёдерберг и пытался собраться с мыслями перед вечерней проповедью. Она видела, как Гуннар утыкается взглядом в Библию, решив ему не мешать, но тут же забывает о своем решении и начинает говорить. При этом его правая рука взлетает и начинает описывать в воздухе странные фигуры.

После Рождества он решил начать худеть. Сегодня отказался ужинать. Она сидела у стола и накручивала на вилку спагетти, а он смусолил три груши, стоя возле мойки. Его широкая спина, склонившаяся над мойкой. Чавканье и хлюпанье. Капли сока, с шумом падающие на нержавеющую сталь. Левая рука, прижимающая к животу галстук.

Она посмотрела на часы. Через пятнадцать минут он покинет свое место рядом с Томасом Сёдербергом, тихонько прокрадется к машине, поедет в «Эмпес» и тайно съест гамбургер. Вернется обратно, зажевывая запах мятной жвачкой.

«Ври кому-нибудь, кому это интересно, — хотелось ей крикнуть ему. — Мне нет до тебя дела».

Поначалу он был совсем другим человеком. Подрабатывал завхозом в школе Бергаскулан, где она работала учительницей. У нее было высшее образование — ему это очень нравилось. Он ухаживал за ней шумно и открыто, придумывал себе какие-то дела в учительской, когда у нее случалось «окно». Шуточки, смех и неиссякаемый поток плохих анекдотов. А за всем этим таилась неуверенность в себе, которая тронула ее. Восторженные комментарии коллег. Как он с восхищением складывал руки, когда она появлялась с новой прической или в новой блузке. Она видела, как он играл с детьми на школьном дворе. Они его обожали. Добрый дяденька. Тогда ее менее всего волновало, что он не читает книг.

Быстрый переход