Роджер разглядывал его, пока поднимались. Это был светлокожий чоло неопределенного возраста, коренастый и скорее приземистый, нежели высокий, с явными индейскими чертами лица. Нос у него был приплюснут, очень толстогубый рот приоткрыт, показывая два или три золотых зуба, а на лице застыло суровое выражение человека, видавшего разные виды и знающего, что по чем. По крутому откосу, в отличие от остальных, взбирался легко. Смотрел искоса, словно солнце било ему в глаза, или потому что опасался встретиться с кем-то взглядом. Тисон был безоружен, но у Виктора Маседо на поясе поблескивал револьвер.

На очень просторном пустыре стояли дома на сваях — цементных или из толстых стволов — с галереями на верхних этажах: те, что побольше, — под цинковыми крышами, те, что поменьше, — крытые плетеными пальмовыми листьями. Тисон показывал и давал пояснения: „Здесь у нас конторы… Это склад хранения каучука… Вот в этом доме мы вас поселим“, — но Роджер почти не слушал его. Он рассматривал полуголых или совсем обнаженных мужчин, женщин, болезненных хилых детей, которые отвечали ему безразличным взглядом или отводили глаза — узоры на щеках и на груди, тонкие, как тростинки, ноги, бледная, желтоватая кожа, у иных в рассеченные губы или мочки были вставлены подвески, напомнившие ему обычаи конголезцев. Однако здесь не было негров. Он заметил нескольких мулатов в полотняных штанах и в башмаках — без сомнения, это были надсмотрщики с Барбадоса. Роджер насчитал четверых таких. „Мальчиков“ и „разумников“ он отличал от других сразу — они хоть и были индейцами и ходили босиком, однако стригли волосы, причесывались „по-христиански“, носили рубахи и штаны, а у пояса — дубинки или хлысты.

Члены комиссии разместились в комнатах по двое, но Роджеру Кейсменту досталась привилегия поселиться одному. Комнатка была маленькая, с гамаком вместо кровати, со шкафчиком, который мог служить и письменным столом, и сундуком. На столике он нашел кувшин с водой и зеркало. Ему объяснили, что на первом этаже есть уборная и душ. Едва бросив свои вещи, Роджер сказал Тисону, что хотел бы еще до обеда опросить всех барбадосцев „Чорреры“.

К этому времени густой, назойливый, какой-то маслянистый запах, напоминающий запах перегноя, уже проник ему в ноздри и застрял там на все три месяца, что Роджер прожил в Путумайо. Зловоние, окутывавшее „Чорреру“, добиравшееся до самых отдаленных ее уголков, пропитывавшее собой воздух, землю, предметы, людей, неотвязно сопровождало Роджера утром, днем и вечером, доводило до тошноты и рвотных спазм и стало для него с тех пор воплощением зла и страдания, которые млечный сок, будто испариной проступавший на стволах амазонских деревьев, возносил до головокружительных высот. „Забавно, — сказал он в день приезда Хуану Тисону, — в Конго мне часто приходилось бывать и на плантациях, и в хранилищах каучука. Но я не помню, чтобы тамошний латекс пах так сильно и неприятно“. — „Разные сорта, — объяснил тот. — Этот и пахучей, и прочнее африканского. Когда его транспортируют в Европу, пересыпают тальком, чтобы умерить вонь“.

Из ста девяноста шести барбадосцев, работавших в Путумайо, лишь шестеро находились в „Чоррере“. Двое отказались беседовать с Кейсментом, как тот с помощью Бишопа ни старался внушить им, что разговор пойдет без протокола, что им ничего не грозит за их показания и что он сам, лично озаботится переправить их на родину, если они не пожелают дальше работать в „Перувиан Амазон компани“.

Те четверо, что согласились отвечать на вопросы, уже лет семь прослужили в Путумайо надсмотрщиками, то есть занимали промежуточное положение между управляющими и „мальчиками“.