По приезде домой Сорока распаковала рюкзак, приняла душ и без сил свалилась спать. Она так и проспала тяжелым глубоким сном до самого утра, не заметив, как вернулся Барс. В шесть утра она поднялась, поскольку поняла, что окончательно выспалась и дальше валяться в кровати не может. Позавтракала, потом долго приводила в порядок свое лицо, стоя перед большим зеркалом в коридоре. Потратив по крайней мере вдвое больше тонального крема, чем обычно, она наконец удовлетворенно кивнула своему отражению. Еще раз тоскливо посмотрев на часы, собрала сумку и уехала на работу, благо с недавних пор в ее бумажнике жил ключ от редакционной комнаты и она могла приходить и уходить с работы практически в любое время. Разговор с Барсом автоматически переносился на сегодняшний вечер, и нельзя сказать, что Сороку это не устраивало. Честно говоря, она еще не знала, что ему скажет, и надеялась, что за день найдет время обдумать сложившуюся ситуацию и решит, как ей поступить.

На работе она подкорректировала свое последнее интервью, попутно выпив огромное количество кофе в компании Анжелы и Пал Палыча. Папа подбросил ей одну интересную мысль по поводу оформления музыкальной страницы, и Ксения как раз собиралась серьезно взвесить все «за» и «против» этой идеи, но тут, как всегда не вовремя, запищал пейджер. Она раздраженно поднесла его к глазам, прочитала сообщение… К жизни ее вернул голос Анжелы:

— Эй, у тебя все в порядке? Уже пять минут прошло, а ты так и сидишь как изваяние.

— Анжела, я сейчас с работы уеду, хорошо?

— Что-то случилось? От кого послание?

— От мамы. Тетя Оля погибла. Они сейчас все там у нее, и мать, и отец.

— А что с ней? Сердце не выдержало? Ты вроде говорила, что у нее с этим не все в порядке.

— Да нет. Автомобильная авария. Господи, глупость какая! Почему она? Олька же в жизни никому ничего плохого не сделала, всегда такая жизнерадостная, веселая. Анжел, ты извини, я сейчас побегу. Не могу об этом говорить. Не верится, и все тут! Мы же с ней в прошлом месяце созванивались, она еще шутила, что кавалера себе заведет, а если не выйдет — то сибирского кота. Смеялась, что кот даже предпочтительнее, потому что ест меньше и всегда тебе рад. Все, ухожу. Меня, наверное, дня два-три не будет, продержитесь?

— Да какие вопросы! Конечно. Соболезную тебе, малыш. Главное, не раскисай!

— Спасибо, Энжи.

И Сорока выбежала из редакции.

Как прошли последующие три дня и как Ксения все это вынесла, она не знала сама. Каждый раз, когда она смотрела на тетю Олю, лежащую в гробу, умиротворенную и неестественно бледную, на глаза сами собой наворачивались слезы. Народа на кладбище собралось немного, прощальные речи были краткими. Сорока держалась до той самой минуты, пока не стали заколачивать крышку гроба, но тут подкосило и ее. Она уткнулась в плечо отца и заревела. Отец, сам с опухшими и покрасневшими от слез глазами, крепко обнял ее, и так они и простояли, пока их не позвали вместе с остальными кинуть горсть земли в могилу.

Домой Ксения вернулась на четвертые сутки. Барс был дома. Еще не дав ей как следует раздеться, он язвительно спросил:

— Ну и где ты шлялась все это время? Я тут с ума сошел, обзвонил всех, даже твою Майку достал — никто не в курсе, где ты находишься. И как это назвать?

— А моей маме ты позвонить не догадался?

— Представь себе, догадался. Только толку чуть. Никто трубку не берет. Так, может быть, ты мне все же соизволишь ответить, где ты пропадала?

— Тетя Оля погибла. Я только что с похорон. Извини, за всеми этими делами даже из головы вылетело тебе позвонить. По правде говоря, я до сих пор в себя не пришла. В меня валерьянки влили столько, что таким количеством можно слона с ног свалить.