Полина подала кофе в постель. На ней что-то накинуто, но впечатление, что голее голой.

— Где Трубецкой? — проворчал я, продолжая быть капризным мужем.

— У себя в номере. Этажом выше.

Присела на постель. В ясных очах безмятежность и нега. Ласково положила руку на мое бедро. У меня было подозрение, что нынешнюю ночь она провела не со мной, а этажом выше, но я его придержал при себе. Кофе горячий и сладкий, с капелькой молока — именно как я любил.

— Знаешь, милый, хоть ты и пьяница, как все писатели, но Эдик от тебя без ума.

— В каком смысле?

— В самом прямом. Похвалил меня. Сказал: в кои-то веки, Полюшка, завела себе интеллигента.

— А до меня были кто?

— Прости, Миша. Ты правда Эдику понравился, и это очень важно.

— Почему?

Улыбалась отрешенно.

— Просто ценю его мнение. Он мне как старший брат.

— Значит, если бы я ему не понравился… Кстати, что он там молол насчет полумиллиона?

Забрала пустую чашку, поставила на пол. Потянулась за сигаретами. Закурила — я тоже закурил.

— Возможно, тебе придется выполнить одно поручение.

— Опять? Какое же?

— Смотаешься в Москву, привезешь кое-что. Небольшую посылку. И станешь богатым человеком.

Сказала это так, словно посылала в магазин за хлебом, а у меня в груди сгустился ледяной комок.

— Вот, значит, зачем я понадобился? Никому не известный курьер. Но это уже не так. Они меня знают в лицо.

— У Эдика не бывает накладок. Все, что он планирует, всегда удается… Но давай пока не будем об этом. Давай лучше ты сейчас встанешь — и позавтракаем. Я голодная, как крокодил.

Пока я принимал душ, брился, она дозвонилась до ресторана. Опрятный юноша в белой курточке вкатил на колесиках стол со снедью. Кроме дежурных сливок, кофе, свежих булочек, масла и джема, Полина заказала мясной пирог с поджаристой корочкой, источающий восхитительный аромат, овсянку, яйца, творог, мед и копченую колбасу. Вся еда едва поместилась на столике. Полина, подмигнув, заметила, что в холодильнике имеется кое-что еще для поправки души, но от кое-чего я гордо отказался. Поразительно, но никакого похмелья не было. Объяснить это можно двояко: либо организм, набычась, за ночь уравновесил количество спирта в крови до нормы, либо здешняя отрава на порядок качественнее нашей, ларечной. Хотя по названиям и этикеткам — разницы никакой.

За завтраком я вернулся к заветному полумиллиону долларов.

— Вот что, Поля, — сказал я, с аппетитом поедая мясной пирог. — Мне ведь ваши ворованные деньгине нужны. Тем более рисковать жизнью за вонючие бумажки не хочу.

— Но ведь это не только деньги. К ним и я в придачу.

— А тебе много денег нужно?

— Мне сколько ни дай, все мало, — призналась она, деликатно кусая булочку с медом. Нежная нижняя губка вся измаслилась. В глазах синяя безмятежность. Разговор был пустой, я понимал, мне никуда от нее не деться, и она это тоже понимала. Она не булочку, а меня постепенно пережевывала и заглатывала. Ничего приятнее я в жизни не испытывал. Но продолжал хмуриться, как новорожденный, у которого пучит животик. Пожаловался:

— Мне кажется, я сошел с ума.

— Похоже. Здравомыслящий человек не отказывается от полумиллиона только потому, что за ним надо съездить.

Она еще хотела как-то меня наставить, но не успела. Пришел Трубецкой. Вошел без стука, без предупреждения. Или у него был свой ключ от номера, или Полина предусмотрительно не заперла дверь. В белоснежном костюме, выигрышно оттеняющем его смуглоту, он был красив и строен, как юный бог. Только сейчас я это по-настоящему разглядел. Я тоже недурен собой и улыбчив, если надо, и женщины меня когда-то любили, но куда мне с ним тягаться.