Жизнь. Недостатки и достоинства

– Если подвести итог вашей жизни, какие моменты вам покажутся самыми важными?

– Мое первое возвращение в Буэнос-Айрес. И еще моменты очень интимные, которые приносили много счастья, и когда пишу, я тоже чувствую определенное удовлетворение, хотя то, что я пишу, мне не нравится. Я пришел к выводу, что удовлетворение, какое чувствуешь, когда пишешь, мало связано с ценностью написанного, что согласуется с сентенцией Карлейля: «Любое создание человека уязвимо, но само созидание важно». Что-то сделанное может и немногого стоить, это – создание человека со всеми человеческими несовершенствами, но само делание, само созидание – вот что интересно. Еще я храню воспоминания о детстве, о какой-то прогулке верхом, о том, как я был счастлив, когда плавал; храню и воспоминания о местах… Но, как писал Марсель Пруст, когда ты тоскуешь по месту, ты на самом деле тоскуешь по времени, с этим местом связанному; не по месту мы тоскуем, но по времени. То есть, когда я думаю, что временами бывал счастлив в Техасе, это потому, что я был счастлив в определенный момент, но доведись мне сейчас вернуться в Техас, не будет никакой причины чувствовать себя там счастливым. Или когда я осознавал, что всего через несколько дней я вернусь в Буэнос-Айрес. Но тогда имелась какая-то тревога, тоска; я все время боялся: вдруг что-то случится и возвращение отложится.

– Для вас всегда так важно возвращаться в Буэнос-Айрес?

– Да, возвращаться для меня очень важно, даже из последних поездок, когда я знал, что возвращаюсь не к чему-то особо приятному, а к не слишком отрадной повседневной рутине. Но я всегда ощущал: что-то в Буэнос-Айресе мне нравится. Настолько нравится, что мне не нравится, когда этот город нравится другим. Такая вот ревнивая любовь. Когда я нахожусь за границей, например в Соединенных Штатах Америки, и кто-то выражает желание посетить Южную Америку, я его сподвигаю на то, чтобы посмотреть, например, Колумбию, или советую побывать в Монтевидео. Но не в Буэнос-Айресе. Это огромный город, слишком серый, слишком большой, печальный, говорю я им, но только потому, что считаю: другие не имеют права на то, чтобы мой город им понравился. Кроме того, иностранцев обычно увлекает то, мимо чего ты сам проходишь равнодушно. Сама мысль о том, чтобы восхищаться прудами в парке Палермо, или Обелиском, или улицей Флорида, наводит тоску. Только сумасшедший может восторгаться небоскребом Кавана. Или южными кварталами, совершенно апокрифическими. Настоящий портеньо чувствует, будто их воздвигли на будущей неделе, если можно так выразиться.

– Вы настолько ревнивы?

– Да, стараюсь держать себя в руках, но – да, ревнив. Понимаю, что это недостаток.

– Какие еще у вас недостатки?

– Думаю, непомерное тщеславие.

– По вам не скажешь.

– Нет, я тщеславен, только хитро заметаю следы.

– Но если для вас не важен успех…

– Но ведь успех настолько эфемерен… И потом, в таком возрасте, как у меня, ты уже пережил столько успехов, что они канули в забвение. Я вам расскажу один примечательный случай. В тысяча девятьсот десятом году считалось, что лучший писатель во французской литературе, стало быть, и в литературе мировой (такая тогда существовала шкала), – Анатоль Франс. Сейчас это показалось бы несколько грубой шуткой, но в ту эпоху полагали, будто он – такой же великий писатель, как Вольтер. Понятно, что, приехав в Буэнос-Айрес, Анатоль Франс нас открыл: мы себя почувствовали немного более настоящими, раз Анатоль Франс узнал о нашем существовании.