|
- Да, - вдруг обратился он по-латыни непосредственно к ксендзу, - у нас есть общий нам, родственный язык; будем говорить по-католически, по-римски. Священник в восхищении преклонился. - Я никогда не расставался с Саллюстием, - сказал Наполеон, - носил его в кармане и с удодольствием прочитывал войну против Югурты. А Цезарь? его галльская война? мы тоже, святой отец, воюем с новейшими дикими варварами, с галлами Востока... Но надо покоряться лишениям. Говоря это, Наполеон прохаживался по комнате. Радостно изумленный ксендз и свита благоговейно внимали бойким, хотя и не вполне правильным римским цитатам нового Цезаря. В уютной комнате кстати было так тепло. Вечернее же солнце так домовито и весело освещало скромную мебель, в белых чехлах, гравюры по стенам и уцелевшие от грабителей горшки цветов на окнах, что всем было приятно. Наполеон еще что-то говорил. Вдруг он, нагнувшись к окну, остановился. Он увидел на дворе нечто, удивившее и обрадовавшее его. В слуховое окно конюшни выглянула пестрая хохлатая курица. Уйдя днем от грабителей на сенник, она озадаченно теперь оттуда посматривала на новых нахлынувших посетителей и, очевидно, не решалась в обычный час пробраться в разоренный птичник на свой нашест, как бы раздумывая: а что как поймают здесь и зарежут? - Reverendissime, ессе pulla! (Почтеннейший, вот курицах!) - сказал Наполеон, обращаясь к священнику. Ксендз и прочие бросились к окну. Они действительно увидели курицу и выбежали во двор. Уланы справа и слева оцепили конюшню и полезли на сенник. Курица с криком вылетела оттуда через их головы в сад. Офицеры, мамелюк Рустан и Мутон пустились ее догонять. Им помогал, командуя и расставляя полы шубы, даже важный и толстый Дюрок. Наполеон с улыбкой следил из окна за этою охотой. Курица была поймана и торжественно внесена в дом. - Si item...(Если также... (лат.)) Если ты такой же умелый повар, - сказал Наполеон ксендзу, - как священник, сделай мне хорошую похлебку. - С великим удовольствием, государь! (Magna cum voluptate, Caesar!) - нерешительно ответил ксендз. - Боюсь только, может не удаться. Подросток - племянник священника растопил в кухне печь, Рустан иззябшими руками ощипал и выпотрошил зарезанную хохлатку. - Но, ваше величество, - заметил, взглянув на свою луковицу, Рапп, - мы опоздаем; какую тревогу забьют в замке того помещика, где ожидают вас, и в Ошмянах! - А вот погоди, уже пахнет оттуда! - ответил Наполеон, обращая нос к кухне. - Успеем, еще светло... Расставлена ли цепь? - Расставлена... Похлебку приготовили. К дивану, на котором сидел Наполеон, придвинули стол. Ввиду того, что вся посуда у ксендза была ограблена, кушанье принесли в простом глиняном горшке; у солдат достали походную деревянную ложку. - Дивно, прелесть! (Optime, superrime!) - твердил Наполеон, жадно глотая и смакуя жирный, душистый навар. Мамелюк прислуживал. Он вынул куриное мясо, разрезал его на части своим складным ножом и подал на опрокинутой крышке горшка часть грудинки с крылом. Наполеон потянул к себе всю курицу, кончил ее и, весь в поту от вкусной еды, оглянулся на руки Рустана, державшего походную флягу с остатком бордо. - Да это, друзья мои, не бивачная закуска, а целый пир! - восторженно сказал Наполеон, допив в несколько приемов флягу. - Я так не ел и в Тюильри. - Пора, ваше величество, осмелюсь сказать, - произнес Колонкур, - смеркается, мы здесь целый час. Наполеон улыбнулся счастливою, блаженною улыбкой, протянул ноги на подставленный ему стул, безнадежно махнул рукой и, как сидел на диване, оперся головой о стену, закрыл глаза и в теплой, уютной, полуосвещенной комнате почти мгновенно заснул. |
