|
В тот день он был очень голоден и сильно обрадовался полугнилой луковице, найденной в соре деревушки, где остановили пленных. "Погиб я, погиб!" - думал он, безучастно глядя на французских солдат, которые тем временем пустились рыться в пепле и соре деревушки, также отыскивая там жалкие остатки съедомого. Рослый фельдфебель, снявший с Базиля сапоги и в последнее время ходивший в заячьей женской душегрейке и в белой, где-то добытой шелковой муфте, взял часть конвойных и с топором повел их к редуту. В сумерках вечера оттуда послышались странные звуки, точно там, на безлесном холме, рубили дрова. - Рубят ноги мертвецам, - усмехнулся, подсаживаясь к Перовскому, Кудиныч, - сапоги сымают. - Ну, так что же, - ответил, заплетая себе ноги, Базиль, - мертвому все равно... - А как ен еще жив? - Кто? - удивился Базиль. Кудиныч опять оскалил зубы. - Да мертвец-то, - сказал он. - Полно, Семен, почти два месяца прошло. - Не верите, барин? Давеча Прошка, Архаровых буфетчик, набрел в партии у Татаринова, что ли, на одного такого же убитого, ткнул его, этак-то на ходу ступней, а ен и охнул... жив! Мы к нему; чем ты, сердечный, жил столько ден? Я, говорит, ребятушки, лазил ночью, вынимал из сумок у настоящих мертвых сухари и ел. - Куда же вы его? - спросил Базиль. - Кого? - Да этого-то живого? - А куда же, - ответил Кудиныч, - ен все просил - прекратите вы меня, ради Христа, выходит - добейте; ну, куда? не все наши разбежались, авось его найдут и сберегут. XXXI Отряд пленных достиг Красного. Невдали от него Перовский убедился, что силы окончательно ему изменяют. Он уже едва тащился, не помня и не сознавая, как и где он шел. То он видел себя впереди отряда, то чуть не сзади всех. Его била лихорадка, попеременно бросая его в холод и жар. Он пришел к ясному и бесповоротному убеждению, что его конец близок. В тот день французы пристрелили еще несколько отсталых. Смеркалось. Перовский, в бреду, в полузабытьи, шагал из последних сил. Он, замирая, вглядывался в придорожные, безлистые вербы, к которым приблизился отряд, и с болезненным трепетом соображал, у какой же именно из этих верб он окончательно пристанет, упадет и его безжалостно пристрелят. - Барин! - раздался возле него знакомый голос Кудиныча. Перовский испуганно обернулся. - Что тебе? - спросил он. - Тише, барин, - проговорил вполголоса Кудиныч, - вижу, вы измаялись; моченьки нету и моей... замыслил я, сударь, бежать; так мне все теперь равно, возьмите мои лапти. - Как лапти? а тебе? - возразил, не останавливаясь, Перовский. - Опомннсь, где тут думать о побеге? поймают, убьют... - Одна, ваше благородие, смерть! - ответил Кудиныч. - Вперед ее наживайся - придет, не посторонишься; сподобит господь, уйду и в подвертках! а это - снаружи только лапти, а снутри валенки... оченно удобно! Вот и привал... Отряд в это время подошел к опушке леса и остановился. Кудиныч проворно сел на землю и снял с себя валенки. - Извольте принять Сенькину память, - сказал он. - Одумайся, Семен, - ответил Базиль, - у тебя, наверное, есть мать, отец; когда-нибудь да увиделся бы с ними, а так... - Голяк я, сударь, и сирота как есть. |
