— Хорошо, сэр, — отвечал приказчик и, обратясь к охотнику, добавил: — Извините, сэр, — сказал он, — но не вы ли мистер Валентин Гиллуа?

— Да, сэр, — отвечал охотник, — к вашим услугам.

— God bless me! Вот странный случай, — возразил приказчик, — три месяца тому назад получено письмо на ваше имя. Это письмо за несколькими штемпелями пришло из Нового Орлеана и поручено мистеру Гроло. Отдать вам это письмо?

— Вы меня очень обяжете, сэр.

— В таком случае, с позволения мистера Гроло и вашего, я принесу это письмо.

Через пять минут приказчик возвратился, держа в руке большой пакет за пятью печатями и испещренный разными штемпелями.

— Вот, сэр, ваше письмо, — сказал он, подавая его Валентину.

Охотник взял и хотел опустить в сумку, но банкир остановил его.

— Мистер Валентин, — сказал он, улыбаясь, — советую вам сейчас прочитать письмо: оно дошло до вас таким странным образом, что, наверное, заключает в себе важные вести, и потом вы будете жалеть, что не прочли его ранее.

— Я такого же мнения, сэр, и если вы позволите…

— Не стесняйтесь, не стесняйтесь!

Охотник вскрыл письмо и пробежал его глазами, но в ту же минуту страшно переменился. Мертвая бледность покрыла его лицо; глубокая скорбь исказила черты, несмотря на усилия, чтобы овладеть ею; глаза приняли дикое выражение; судорожная дрожь потрясла его члены, и холодный пот выступил на висках.

— Боже мой, что с вами! — воскликнул мистер Гроло, бросаясь к Валентину.

Заметя, что Валентин покачнулся, приказчик тоже сделал шаг, чтобы поддержать его.

Курумилла стал позади своего друга и, тихо положив ему руку на плечо, сказал:

— Мужайся.

Валентин согнулся под бременем скорби, но скоро выпрямился; он провел глазами вокруг и прошептал слабым голосом, стараясь улыбнуться:

— Я думал, что умру! Богу не угодно было! Теперь мне лучше, гораздо лучше! — В ту же минуту раздирающий вопль вырвался из его груди, и он залился слезами. — О, как я страдаю! Боже, как я страдаю! — вскричал он надорванным голосом.

Курумилла встал на колени подле своего друга и с выражением неописанной нежности сказал:

— Плачь, друг: слезы облегчают. Выплачешь свое горе, станешь мужчиной опять.

Оба американца были растроганы более, чем хотели показать: зрелище этой сильной скорби вызывало слезы на их глазах. Они любили и уважали Валентина, считая его благородным, с возвышенными чувствами и вместе с тем простодушным.

Мало-помалу Валентин пришел в себя; нервы успокоились, глаза высохли, и, обратясь к банкиру, он сказал:

— Извините, что я вас сделал свидетелем глупой сцены; теперь я осилил себя.

— Стало быть, содержание письма самое грустное? — спросил с участием банкир.

— Ужасное несчастье постигло меня!

— Не принять ли вам чего-нибудь для успокоения нервов?

— Нет, благодарю; да и мне спешить надо; если бы было возможно, то я бы сию минуту уехал.

— Куда вы хотите отправиться?

— В Новый Орлеан.

— «Миссури» дымит; теперь одиннадцать часов, и через полчаса пароход отправляется в Новый Орлеан.

— Превосходно! Мистер Дигваль, прикажите, пожалуйста, взять мне и другу моему места.

— Сию секунду, сэр; прикажете перенести на пароход ваши закупки?

— Нет, сэр, только лекарства.

— Очень хорошо, сэр. Он вышел.

— Минуту назад вы меня спрашивали, любезный мистер Гроло, не нужны ли мне деньги; я отказался.