Достоверно то, что спустя дня два после разорения шакры дона Луиса трехмачтовый корабль североамериканских штатов «Нантукет», стоящий на якоре в Валдавии, вдруг ночью изготовился в отплыл неизвестно куда.

Некоторые утверждают, что дон Мигуэль Тадео и дети дона Луиса отправились ночью на палубе «Нантукета».

— От кого брат мой получил эти сведения? — прервал Курумилла.

— От одного из моих старых и лучших друзей, от человека, которого ты хорошо знаешь, дона Грегорио Перальта.

— Брат мой не ошибается; если это письмо от дона Грегорио, то верить ему можно.

— И я в том убежден. Дон Грегорио прибавляет, что, по его мнению, дон Мигуэль удалился в Соединенные Штаты, во-первых, чтобы скрыться, а во-вторых, чтобы удобнее избавиться от детей своих жертв.

— Это так, — сказал Курумилла.

— Дону Мигуэлю, должно быть, лет под пятьдесят; рост средний, коренастый, сильный; черты лица грубые, взгляд двусмысленный, лицо рябоватое. Случайно на охоте он лишился маленького пальца на правой руке. Кроме того по лицу идет рубец от левого виска и теряется в усах.

— Хорошо, человек здесь, — сказал вождь, указывая на лоб, — Курумилла будет помнить.

— Детей называют Луис и Розарио, как отца и мать. В эпоху гибельного события Луису было шестнадцать лет; он высок ростом, светло-русый, как отец, с которым имеет поразительное сходство. Розарио было четырнадцать лет, но она казалась старше; это прелестное дитя, обладающее уже всею прелестью молодой девушки; насколько Луис похож на отца, настолько же Розарио похожа на мать; с первого взгляда вы узнаете этих детей. Письмо кончается таким образом: «Не зная, где вы находитесь, любезный Валентин, и надеясь на справедливость и доброе сердце посланника французского в Вашингтоне, я послал это письмо ему с просьбою употребить все усилия, чтобы вас отыскать; я убежден, что только вы можете спасти детей нашего друга. Если я не получу от вас ответа в продолжение года, то или вы уже не существуете, или письмо не дошло до вас, или вы не в состоянии отвечать. Тогда я оставлю Чили, прямо отправлюсь в Новый Орлеан и с деятельностью примусь за розыски. Я не могу свыкнуться с мыслью, чтобы такое страшное преступление осталось ненаказанным и чтобы подобный злодей, как этот дон Мигуэль Тадео, избегнул достойной казни». Вот и все, — сказал Валентин, грустно опуская голову на грудь.

— Давно ли это письмо в дороге? Брат мой знает ли? — спросил индеец.

— Да, вождь, знаю; оно долго меня искало.

— Вождь ждет от своего друга положительного ответа.

— Двадцать семь месяцев, как это письмо написано; всякая надежда потеряна.

— Хуг!

— Мой брат думает иначе?

— Да, охотник ошибается.

— Я ошибаюсь?

— Да, так вернее.

— Объясни, мой брат.

— Охотник не получил письма, не отвечал. Дон Грегорио в беспокойстве; сюда приедет; нас ждать будет.

— Мой брат сам ошибается; восемь месяцев прошло со времени, назначенного самим доном Грегорио. Он оставил Чили, приехал сюда, ждал месяц или два, потом, отчаявшись с нами увидеться, уехал; теперь, вождь, где же нам с ним встретиться?

Курумилла покачал головою.

— Мой брат не разделяет моего мнения?

— Нет, так не случится. Дон Грегорио человек благоразумный, мудрый у костра совета; он ждал ответа два, три месяца, потом приготовлялся; искал плавучий дом, глубокую воду, сильный ветер; Седая голова еще не приехал; нам ждать его.

— Неужели это действительно мнение моего брата? — сказал Валентин, колеблясь.

— Вождь говорит да.