Желнин дрожащими руками набрал номер корректора Кузьмича. Трубку не брали долго. Наконец мужской голос.

— Кузьмич?

— Извините, кто это?

— Друг его. Из Москвы звоню!

— Из Москвы?

— Да. Дома он?

— Нет.

— А когда будет?

— Он без вести пропал.

— То есть как? Он что, на войну ездил?

— Вышел из дома и не вернулся. В розыске. А вы… А вас как звать?

— Да, хорошо… А он… Меня Борисом звать. Я с ним в Москве познакомился, — врал Желнин. Действительно, в прошлом году выезжали из газеты несколько человек на конференцию районных газет. — Можно, я вам буду звонить?

— Конечно.

— Спасибо. Я думаю, он вернется.

Первая информация убийственная. Если газета выходит, то кто-то ее делает. Например, Слюньков. Он-то непобедим и неуничтожаем. Говорили, будто за Лехой Слюньковым тоже свои бандиты. Иначе как бы он так вот долго держался на плаву? Леха политик тонкий.

Дядя Ваня поднимается с колен

Я лежал на полу лицом вниз, в щеку впивалась не то спичка, не то палочка, ветка малая, сухая. Елку недавно выносил. Шаги на лестнице стихли. Мотор завелся у подъезда, и уехал нехороший автомобиль. А под курткой, под свитером покоился конверт из толстой бумаги, заклеенный скотчем. В нем тексты. Не перепутай я, старый дурак, конверты днем раньше, не выскочи сегодня к девочке Сойкиной, эти вот люди в масках, ворвавшиеся в квартиру, пакет бы нашли и изъяли. И меня, Игоря Михайловича, несомненно, бы грохнули, так как я несомненно и бесповоротно стал секретоносителем. Не грохнут я лишь по той причине, что люди эти не уверены, что выгребли все. Они не знают, где подлинники, а бесконечно нельзя длить никакой обман. То ли потом меня утилизируют в крематории, то ли отправят на кладбище для бомжей.

Я встаю, но прежде становлюсь на колени. Нужно прийти в себя. Некоторый звон в голове и ощущение мерзости ситуации. Нельзя отдаваться на волю обстоятельств. Выходить не велено. Велено ждать.

Я снимаю куртку, вешаю ее на крюк в коридоре, сажусь в кресло. Теперь нужно подумать, куда перепрятать конверт. Я достаю его из куртки и держу в руках. Самое надежное место — кухня. Только не газовая плита. Вдруг они захотят ужин себе приготовить. Но там есть одно местечко. А пока оглядываю последствия вторжения. Но ход времен не остановить. Ход времен неподвластен силе. И только раз в жизни, возвратившись, скажем, в родной город, глядя на небо, пресеченное срезом козырька крыши так хорошо известного дома, вдруг различишь ухмылку времени.

Дверь на кухню закрыта. Хотя и там все проверено. Текстов нет. Дядя Ваня — лох. Не ждет он никого и не прячет текстов. Вот они копии — повсюду лежат, с комментариями и вариантами переводов. Шариковая ручка, фломастеры, перьевой «паркер». Подарили на круглую дату. Словари и справочники. Конечный перевод. Тончайший и мудрый. Потому я и стал Дядей Ваней, что обретал эту вот самую мудрость годами.

Я не знаю, сколько у меня времени, и когда они вернутся. Поэтому тексты должны немедленно и надежно лечь в тайник. Я знаю свою квартиру так, как не знает ее никто. Не может посторонний человек знать ничего о моей квартире. О нишах, щелях, схоронах.

Я открываю дверь, а она открывается вовнутрь, и предчувствие беды возникает мгновенно и неотвратимо. Еще нога моя не коснулась линолеума кухонного, еще рука левая прижимает к груди конверт, а посторонний уже ухмыляется на табуреточке в углу, как и должно было бы ухмыляться само время. Время, но только не междувременье!

— Привет, — просто говорит он и добавляет: — Дай!

Дай так дай.