Басиас пошел к загону, оставляя глубокие следы в снежном покрове. Он открыл дверь, его приветствовали мычанием и блеянием, сразу же он захлопнул за собой дверь.

Клейдемос остался во дворе, наблюдая, как падает снег. Снегопад напомнил ему те долгие зимы во Фракии, бесконечную тоску одиночества, долгие марши по снегу в ледяных оковах доспехов. Набеги на спящие поселки, женские крики, пожары, грязь, кровь….

Сейчас снег закружил мягко, накидывая на землю белую вуаль, словно предвещая мир; казалось, что он также мягко кружит и у него внутри, успокаивая глубокие раны, панику, страх, заглушая крики… все белым-бело…

Только тихое блеяние доносилось из загона: наверное, крошечные ягнята, прижимаясь к шерсти своей матери, мечтают о цветущих полях. В стойле огромный баран с загнутыми рогами поднял ноздри, из которых шел пар, стараясь унюхать раздражающий запах хищника: волка.

Клейдемос плотнее закутался в плащ, собираясь вернуться в дом, когда мягкий хруст ломающихся веточек заставил его обернуться на пороге. Он посмотрел перед собой в темноту: ничего, должно быть ему померещилось…

Но, совершенно неожиданно, блеснули два желтых глаза, и огромный волк ринулся вперед, — самец с серебристой шкурой.

Клейдемос хотел положить руку на копье, но ничего не сделал, когда заглянул в глубину этих сверкающих глаз. Зверь подошел ближе, останавливаясь буквально в нескольких шагах от него. Он поднял морду, словно обнюхивая человека, и опустил хвост, который доходил почти до земли, затем развернулся и исчез в вихре белых хлопьев падающего снега.

Но ни собака не залаяла, ни одно животное в загоне не проявило никаких признаков испуга…

Клейдемос закрыл за собой дверь. Он лег рядом с очагом, наблюдая, как пламя мерцает голубыми огоньками среди догоравших красных угольков, слегка покрытых золой. Он подкинул еще дров, вытянулся, накрываясь плащом. Тепло стало согревать его усталое тело, и он закрыл глаза.

Перед тем, как он почти уснул, он услышал протяжный вой и затем еще один, еще более протяжный и более далекий. Но собака так и спала на улице, свернувшись клубком под навесом крыши, спали и ягнята, уткнувшись в шерсть матери, и огромный баран с загнутыми рогами… тоже спал.

В середине ночи его разбудил холод: огонь погас, ветер свистел через бесчисленные трещины и щели в стенах.

Клейдемос подул на оставшиеся тлеющие красные угольки и подкинул дров; пламя разгорелось вновь.

Он уже почти снова уснул, когда услышал, как скрипнула дверь загона и собака тихо и дружелюбно заскулила, словно встречая знакомого человека.

Клейдемос мгновенно открыл дверь и увидел, как два человека в темных плащах вошли в загон. Крадучись, почти бесшумно он вышел из хижины и подошел к стене, обращенной к дому. Через щели между деревянными досками он увидел внутреннюю часть загона, слабо освещенную дымящим факелом.

Заговорил один из двух прибывших людей:

— Басиас, мы принесли тебе дурные вести: вожди нашего народа, собравшиеся на старой мельнице на мысе Тенар, прошлой ночью были окружены солдатами криптии и жестоко убиты. Они искали убежища во внутреннем помещении храма Посейдона, но спартанцы, судя по тому, что нам рассказали, не проявили никакого уважения к этому священному месту и убили старейшин прямо на самом алтаре, где они собрались все вместе. Теперь восстание стало невозможно; мы решили, что нам надо обязательно предупредить тебя, с тем, чтобы ты передал эту весть остальным. Мы больше не можем рисковать; мы должны ждать наступления такого времени, когда все изменится, и ситуация станет более благоприятной.

Басиас опустил голову, словно получил тяжелый удар.

— Никому не удалось спастись? — спросил он после продолжительного молчания.