— Да, — равнодушно отозвалась я. — Только я всегда хотела, чтобы они были синими.

Воцарившееся молчание показалось мне многозначительным. Лицо Колина, отражавшееся в зеркале поверх моего плеча, слегка порозовело.

— Тебе нравятся синие глаза?

И я кивнула, сделав именно то, от чего предостерегал меня Адам. Мне в самом деле нравились синие глаза, веселые, лучистые, серьезные и мечтательные, — глаза как море, как глубокие озера на родине их обладателя. Но он не должен об этом знать…

— Да, нравятся, но это потому, что у моего отца они были синими, — поспешно объяснила я. — Я очень любила его.

Со щек Колина пропал румянец. Он выпрямился и слегка похлопал меня по плечу:

— Понятно. Но ты в любом случае выглядишь восхитительно.

По дороге в Ланарк Колин показал мне городок, где он родился, большую мрачную каменную церковь, в которую семья Камерон в полном составе ходила по воскресеньям, и школу из красного кирпича, которую закончили он и его братья.

Рождество праздновали на старый лад. Миссис Камерон отвергала заграничные способы украшения дома, предпочитая венки из дуба и плюща, красные хлопушки и рождественские открытки, расставленные на каминной полке и на пианино, — так делали и мои родители, когда я была еще ребенком. На столе была здоровая пища и умеренное количество напитков. Перед чаем мы расселись у камина и пропели рождественский гимн. Приятно было обнаружить сходство между домашним укладом моей семьи и родных Колина, а еще приятнее было осознать, что теперь я тоже одна из них.

Когда я призналась свекрови, что Колин показал мне свою школу, она рассмеялась:

— Да, действительно у нас есть несколько памятных дат и местечек, где росли дети. В жизни женщины это лучшие годы, дорогая, ты скоро и сама это поймешь.

«Да, — печально подумала я, — только вот что я буду делать, когда Рут и Йен станут взрослыми?»

— Но, знаешь, — добавила миссис Камерон задумчиво, — годы, когда растут внуки, очень на них похожи.

Не обращая, к счастью, внимания на мое молчание, она продолжила рассказывать о своих детях: Джиме-паиньке и Джин-сорванце, о Гордоне… Ее голос был наполнен гордостью, когда она о нем говорила, — бесстрашный Дон Кихот, рыцарь, светлая голова. Он был убит взрывом гранаты в Кротер-Тауне, и она рассказывала о нем так долго, что мне пришлось напомнить ей о Колине.

— О, Колин был и остался мастером сюрпризов! — заулыбалась миссис Камерон. — У него, знаешь ли, две стороны: одна беззаботная и озорная, а другая очень чувствительная. Порой простые слова ранят его так сильно, что он надолго замыкается в себе. И даже в детстве ему невозможно было втолковать, что все это глупости, не достойные внимания. Единственным лекарством от этой его болезни были крепкое материнское объятие и ласка. Он рос домашним ребенком, вот почему я испытала настоящее потрясение, когда он молча собрал чемодан и отправился на юг учиться музыке. Мы с отцом вполне могли оплатить его учебу в Университете Глазго, так нет — Колин все решил сам. А потом преподнес нам новый сюрприз — отказался от карьеры преподавателя.

— Вы считаете, что он и теперь иногда поступает… опрометчиво? — осторожно спросила я, подумав о нашей с Колином свадьбе.

— О нет, я уже поняла, что его последнее решение было очень правильным, — с типично шотландской сдержанностью ответила миссис Камерон, и у меня перехватило дыхание от счастья.

По дороге домой из Ланарка нас настигла метель, которая не прекращалась всю ночь. На следующее утро «Слайгчен» и окрестные холмы были укрыты пушистым белым одеялом.

Как только завтрак закончился, Колин вышел во двор, сказав, что собирается почистить дорожки, но на самом деле занялся игрой в снежки с детьми.