— Мурр-ай-ай-ай! — завизжала Щербатая и попыталась, извернувшись, куснуть Огонька за хвост.

Ее зубы сомкнулись, и боль пронзила позвоночник Огонька, но от этого он только сильнее разозлился. Он вырвал хвост из пасти противника и отчаянно замахал им из стороны в сторону.

Щербатая сжалась, изготовившись к новой атаке. Он слышал ее тяжелое, сиплое зловонное дыхание. Он с трудом выносил этот запах, говоривший о том, что противник его слаб, болен и жутко голоден, — это причиняло ему почти физическую боль.

Что-то внутри у него перевернулось, и это было чувство, не свойственное воину: жалость. Он старался приглушить его в себе, думать о том, что главное — верность племени, но не мог от него избавиться. «Ты говоришь от чистого сердца, Огонек, — прозвучали в его ушах слова Львиного Сердца. — А значит, когда-нибудь, когда ты станешь настоящим воином, это пойдет тебе на пользу». Но тут же он вспомнил и фразу, которую произнес Коготь: «Или это значит, что в самый разгар сражения он проявит слабость, что часто бывает с домашними».

Щербатая сделала бросок, и Огонек вновь ощутил в себе боевой дух. Кошка попыталась добраться до его загривка и нанести смертельный удар клыками, но на этот раз ей помешала раненая лапа.

— Убирайся! — Огонек выгнул дугой спину, но Щербатая ухитрилась вцепиться в него когтями и крепко держала его. Всей своей тяжестью крупная кошка давила на ученика, и он оказался прижатым к земле.

Почувствовав на губах вкус земли, Огонек выплюнул песок:

— Тьфу! Он быстро изогнулся, чтобы увернуться от удара задних лап Щербатой и уберечь от ее острых, как колючки, когтей свой нежный животик. Сцепившись, они все катались по земле, кусаясь и царапаясь.

Потом клубок распался. Огонек хватал ртом воздух. Но он чувствовал, что силы Щербатой на исходе. Кошка была сильно ранена, задняя лапа еле подпирала ее костлявое тело.

— Ну что, сдаешься? — прорычал Огонек. Если бы непрошеная гостья сдалась, он бы отпустил ее на все четыре стороны, ограничившись легким укусом на память.

— Ни за что! — храбро зашипела в ответ Щербатая. Но раненая лапа подвернулась, и она упала на землю. Кошка попыталась встать, но не смогла. Глядя на Огонька помутневшими глазами, она зашипела:

— Если бы я не была такой голодной и усталой, я бы тебя разорвала, как мышь. — При этих словах рот ее скривился от боли и ненависти. — Прикончи меня. Я не буду сопротивляться.

Огонек медлил. Он никогда еще не убивал кошек. Может быть, в пылу битвы он и смог бы, но прикончить вот так, хладнокровно… Это совсем другое дело.

— Чего ты ждешь? — насмешливо спросила Щербатая. — Ты нерешителен, как ручной изнеженный котенок!

Эти слова словно обожгли его огнем. Неужели на нем все еще остался запах Двуногих и она его учуяла?

— Я ученик воина из Грозового племени! — выпалил он.

Щербатая прищурила глаза. Она заметила, как вздрогнул Огонек от ее слов, и поняла, что задела его за живое.

Ха, — усмехнулась она. — Уж не хочешь ли ты сказать, что коты Грозового племени от отчаяния стали подбирать ручных котят?

Ничего не от отчаяния! — прошипел Огонек.

— Тогда докажи! Докажи, что ты воин, и прикончи меня. Мне так будет лучше.

Огонек смотрел на нее не мигая. Он не мог найти в себе столько злости, чтобы убить это несчастное создание. Он чувствовал, что мышцы его расслабляются и в нем просыпается любопытство. Как кошка из чужого племени дошла до такого состояния? О старейшинах в Грозовом племени заботятся даже лучше, чем о котятах!

— Ка-ж-жется, тебе не терпится умереть, — мяукнул он.

— Ну и что? Это мое личное дело, мыший корм, — ощерилась Щербатая. — За чем же дело стало, котенок? Или ты намерен заговорить меня до смерти?

Она говорила смело, но Огонек ощутил слабость, волнами исходившую от больной и голодной кошки.