— Боже, Царя храни! Славному долги дни дай на земли!..

Я читал стихи и не мог не смотреть на Екатерину Андреевну Колыванову. Я отворачивал взгляд, но чувствовал, что девица смотрит на меня, и непроизвольно я то и дело вновь обращал внимание на девушку. И делал это уже более осознанно.

Теперь девица, явно взращенная на фантазиях о любви и поэзии, будет помнить меня, такого вот клерка, но душевного, способного на большое чувство. А это уже очень немало. В дальнейшем Екатерина Андреевна не сможет отказать себе в любопытстве, ну, и, надеюсь, в удовольствии, следить не только за моим творчеством, как пиита, но и в целом отслеживать любые сведения обо мне. А я уверен, что мое имя в разных кругах общества будет звучать и не раз.

Когда я закончил читать стихотворение, первым начал аплодировать Державин. Гаврила Романович оказывался в сложной ситуации. Он, признанный пиит, от которого все ожидают реакции на творчество, скорее, конкурента, чем коллеги. Державин не стал проявлять себя снобом и открыл фестиваль восхищения.

Я старался учтиво отвечать, хотя упражнения гостей в высокопарных эпитетах раздражало. Это еще Александр Борисович подлил масла в огонь, когда высказался, что такое творчество пришлось по душе императору. А, понравилось Павлу Петровичу? Ну так, получается, это шедевр! Ну не будет же собрание людей, собирающихся занять высокое положение в команде нового государя, критиковать вкус самодержца. Эх, натерпитесь вы все еще от нашего благословенного монарха! Как, наверняка, и я.

После зазвучало «Боже Царя храни», тот самый гимн Российской империи, который в иной реальности продержался до отречения Николая Второго. И опять же, все прониклись. Само собой, напоказ, льстиво, и я ловил себя на том, что вынужден себя же и одергивать, чтобы не «поймать звезду». Все это не искренне, да и было у меня понимание, что я украл славу Жуковского. Ну да мне для дела нужно.

— Скажите, господин Сперанский, а где вы находите столько времени, чтобы быть и пиитом, ну и служить государю? — спросил меня канцлер Российской империи, Александр Андреевич Безбородко.

— Ваше Высокопревосходительство, польщен вашим вниманием к моей скромной особе. Приходится. Я считаю, что лучший отдых — это смена рода деятельности. И позвольте сделать вам небольшой подарок, который преизрядно способствует работе, — сказал я, доставая из внутреннего кармана камзола, пришитого по моему требованию, самопишущее перо.

— Занятная вещица, — сказал канцлер, рассматривая ручку. — Я видел такую у государя. Но это перо, вероятно, более лучшей выделки.

— Смею надеяться, что придет время и такие перья будут еще лучше, а государю, будь у меня такая возможность, я осмелюсь предложить иное перо, — сказал я и услышал в ответ, что канцлеру пора пообщаться с кем-нибудь еще.

Ну да то, что Безбородко вообще подошел ко мне — большущий плюс. И незамеченным такое не прошло. Во время нашего короткого разговора с канцлером, все гости резко перестали на нас смотреть, это означало, что они теперь не сводят украдкой взгляды и лишь обсуждают мою непроизвольную манеру общения с сильным мира сего.

Я ждал, искал возможности, чтобы как-то засвидетельствовать свое почтение Андрею Ивановичу Вяземскому, но… увы. То ли он меня избегал, то ли что-то увидел и не позволял состоятся моему общению с его, пусть и внебрачной, но признанной дочерью. Так что, в итоге мне вновь пришлось вести больше разговор с Аракчеевым, так же несколько вытесненным обществом. Малые мы пока фигуры, выскочки. Но, ничего, будет раздача мороженного и на нашей улице.

— Вы, действительно, считаете, что за казенным заряжанием есть будущее? — с явным, не скрываемым сарказмом, спрашивал меня артиллерист-профессионал генерал-майор Аракчеев.

— Несомненно, как только будет принят унитарный патрон и последует за этим изобретение снаряда, — я приложил палец ко рту.