— Я Господа Бога не отринул, матушка, в церковь хожу, жертвую много на строительство храмов. Но польза моя для державы нашей и государя, смею надеяться, превеликая, — отвечал я.

— Иным ты стал, Михайло, — вдруг сказала Прасковья Фёдоровна и пристально посмотрела на меня. — В глазах огонь горит. И не пойму я, чьё сие пламя: от Бога, али от Лукавого.

— Зла людям не чиню, матушка, а все мои деяния на благо православной нашей державы, — отвечал я, с трудом подавив смятение.

— А девицу эту гони от себя! Негоже сие. Глядит на тебя, словно… Прости Господи, — мама перекрестилась.

Это да, даже я заметил, как смотрит на меня Агафья, словно я её… Нет, не вещь, но муж. Да, именно муж, который залез под каблук и должен оттуда со всем соглашаться. Я стал реже уделять время, по сути, служанке, а она теперь обиды показывает. Вот ещё не решил: гнать её или пока ещё подержать подле себя. И откуда всё берётся? Была же ещё недавно девушкой, такой податливой, со всем соглашалась, понимала и принимала правила. Нет, не хочу быть столбовой дворянкой, а хочу быть владычицей морскою! [отсылка к сказке А. С. Пушкина «О рыбаке и рыбке»]

— Ты с батюшкой нашим помирися! Он любит тебя, поймёт всё, — попросила матушка.

— Так я и не ссорился с ним, матушка. Я чту отца своего и желаю ему добра. Как он, не хворает? — говорил я, уже предположив, что сделаю для своих родителей.

— Прихворал, то есть. Мается он. Приход наш оскудел вельми. Нет людей. И свечей не купить, да и самим прокормиться сложно, — сказала мама.

И я предложил. Отчего же опытному и, как я знал, грамотному, даже мудрому священнику не переехать ко мне в поместье? Да, там есть один священник, как я узнал, скорее даже дьячок. А приход получится немалый. Тем более, как я узнавал, есть поблизости деревни, которые пока в государственной собственности, и я мог бы их выкупить. Так что паствы, чтобы её окормлять, более чем хватит.

— Дозволишь ли, матушка, оставить тебя? Дела государевы не ждут, нужно ещё работать, — сказал я.

Необходимо уже спешить, опаздываю, много времени провёл с мамой. Но скажи Прасковья Фёдоровна, чтобы я остался подле неё и никуда не шёл, то пришлось бы послушаться. Между тем, меня ждёт Тарасов, уже как две недели ждёт.

Мать неохотно, но отпустила, одарив напоследок вновь тем самым изучающим взглядом.

Николай Игнатьевич Тарасов, как мне было известно, находился в Москве уже более двух недель. Тут он заказывал плуги, лопаты, косы и ждал, пока их сладят. Поместье Гаврилы Романовича Державина требовало сильных вложений, как и существенной модернизации, вот и крутился Тарасов, чтобы успеть полностью подготовиться в сезону.

Николай уже обзавёлся командой, где кроме нескольких белокуракинцев обосновались ещё пять человек, в том числе из деревень Державина. Этих крепостных я буду просить у Державина выкупить. Как писал Тарасов, он следует моему совету и подбирает грамотных и ушлых людей, работая с ними и не ленясь объяснять им выгоды от новшеств в сельском хозяйстве.

— Михаил Михайлович! — искренне обрадовался мне Тарасов.

Искренность чувствовалась и в том, что этот человек, несколько набравший в весе, обнял меня так, что я думал, кости затрещат. А я, на секундочку, уже не тот сдыхлик, что был сразу после попадания в это время.

— Выпьем? У меня есть зелёная водка. Взял на угощение и пробу, — сказал Тарасов и, словно подросток, импульсивно рванул вглубь своей квартиры.

Бывший приказчик Белокуракино преобразился. Это уже знающий себе цену человек. Вернее, не так, он и ранее понимал, что не глуп. Нынче же он оказался носителем знаний, которые другими просто не воспринимаются или недоступны. Так что, да, есть отчего нос держать по ветру.

— Нет, пить не будем.