Мои выводы подтверждал и господин Шардинский, который в своём небольшом имении уже пробовал выращивать кукурузу. Вообще Матвей Егорович оказался человеком с «душой на распашку». Он сперва вёл себя жеманно, отыгрывая чужие роли. Но после устроенной мной дегустации алкогольной продукции Белокуракино, Шардинский будто махнул рукой на все манеры и стал самим собой: человеком, который привык к прямоте, сытно поесть, чуть ли не руками доставляя пищу в рот, говорить задорно, с огоньком, а не выдерживать политесы.

И даже не столько приятным собеседником оказался премьер-майор, сколько его супруга. Женщина, которой чуть за тридцать лет, представлялась мне особой, живущей в иллюзиях книг. Причём, не низкопробных любовных романчиков, а любых научных, философских трудов. Пусть поверхностно, но она разбиралась в сути многих физических и социальных процессов.

Я вообще считаю, что современный мир многое недополучает из-за того, что у женщин отсутствует возможность для самореализации. Мария Ивановна, супруга Матвея Егоровича, могла бы стать последовательницей Дашковой, которая даже была Президентом Академии Наук. Но уже не суждено, так как Мария Ивановна качественно исполняла свои обязанности заботливой матери и супруги, ухаживая и за детьми, и за уже немолодым мужем.

Так что путь до Москвы прошёл нескучно. Мы дважды оставались на ночлег у своих собратьев по сословной иерархии. Алексей Куракин такого не делал, видимо, считал, что он сильно выше подобных правил в дворянстве. А мне так и понравилось, если бы только своих дочерей помещики средней руки не выставляли, словно на продажу. Хотя, несколько подобное льстило. Я уже не такой и бесперспективный жених.

Останавливаться по дороге у иных дворян было не то что неприличным, а, напротив, приветствовалось всемерно. Мало развлечений у русских помещиков, маются они от безделья, потому за любое общение готовы платить много, выставляя на стол самые дорогие продукты, даже варенье, сваренное на сахаре.

Глава 14

Глава 14

Петербург

7 июля 1796 года

В обветшалом доме, попасть в который некогда было престижно, впервые за годы собрались люди. Это были мужчины, которые некогда составляли авангард русского просвещения. Они прибыли в дом к тому, кто был тараном в становлении образования, революционером в русском издательском деле и невинно обвинённым во многом. Вина Николая Ивановича Новикова так и не была доказана, потому и потребовался отдельный указ императрицы Екатерины Алексеевны, чтобы та проявила свою монаршую волю и потребовала без суда закрыть Новикова в Шлиссельбургской крепости. В ту злосчастную камеру, где когда-то содержался Иван Антонович — более остальных имевший право на русский престол.

И теперь, когда через три года пребывания в застенках бывший некогда активнейшим человеком освобождён, Новиков являл собой лишь тень былого себя. Он осунулся и казался на воле безвольным.

— Нет, господа. Я бросил вызов злу, и оно ударило немилосердно в ответ. И этот удар пришёлся не так чтобы по мне, он убил будущее у моих детей, — сокрушался Новиков, противясь уговорам собравшихся людей [когда по приказу Екатерины Алексеевны пришли арестовывать Н. И. Новикова, у его детей случилась падучая, периодически повторяющаяся на протяжении последующей жизни].

— Ну же, Николай Иванович, прошло время губительницы вашей, нынче Павел пришёл, который радел за вас. Вот и высвободил. Давайте журнал издавать! Россия ждёт от нас Просвещения, — Николай Михайлович Карамзин продолжал уговаривать своего кумира.

Карамзин некогда восхищался Новиковым, как, впрочем, это делала вся зарождавшаяся русская интеллигенция. Как же! Столько журналов, столько свободы мысли! А потом Николай Иванович раздавал хлеб голодающим крестьянам, чем спас многих от смерти. Но такие поступки не были оценены, Новикова арестовали и долго вели следствие, пытаясь доказать его богохульство или иные преступления.