Она мыла посуду. Жирная вода липла к ее покрасневшим, опухшим рукам. И Ева не выдержала — расплакалась.

Вошел Ковач. Остановился у стола и сразу обратил внимание на трясущиеся плечи жены:

— Ева!

Она молча всхлипывала и складывала посуду, не обращая внимания на мужа.

— Евочка, что с тобой? — Петер подошел к жене, обнял ее за плечи и нежно привлек к себе: — Дорогая, не надо так расстраиваться. — Он поцеловал ее в шею, а затем повернул лицом к себе: — Ну посмотри же на меня!

Ева после некоторого колебания подняла на него полные слез глаза. Сквозь щели плохо заделанных окон свистел ветер, стояла тишина, зловещая тишина. В это время темнело рано, и в комнате уже наступили сумерки.

Ковач долго смотрел с жалостью на жену и тихо сказал:

— Я люблю тебя и не хочу, чтобы ты чувствовала себя несчастной. Что мне сделать, скажи? Я ничего не могу изменить, служба отнимает много времени. Ты же видишь, что все свободное время я провожу с тобой.

Ева немного успокоилась, перестала всхлипывать, ласковые слова мужа дошли до самого сердца, она чувствовала, как сильно любит ее Петер. Она прижалась к нему, как прежде, в первые месяцы их совместной жизни:

— Если любишь, увези меня отсюда.

— Я бы увез, но куда?

— В Будапешт, здесь я жить не могу. Посмотри на меня, я скоро погибну, я не выдержу одиночества. Нервы у меня совсем расшатаны. — Ева судорожно вцепилась в руку мужа: — Петер, я боюсь. Меня одолевают дурные предчувствия...

— Чего ты боишься? Тебя здесь никто не обижает. Со мной тебе нечего бояться. Я сумею защитить тебя.

— Нет, не сумеешь. Не сумеешь уберечь ни от злой клеветы, ни от одиночества...

— С тобой Питю и я. Скажи, тебе не приходила мысль заиметь ребенка?

— Нет-нет, я не хочу никакого ребенка... — испуганно ответила она.

В этот момент в дверь позвонили. Пришлось прервать разговор, о чем Ковач очень сожалел, так как чувствовал, что сейчас они смогли бы откровенно обсудить несколько важных для них проблем.

Пришел Питю. Он раскраснелся, одежда и обувь его были мокрыми, а глаза сияли от счастья.

— Есть хочу, — заявил он.

— Может быть, сначала поздороваешься? — Ковач щелкнул мальчугана по светловолосой голове.

— Целую ручки, я есть хочу. — Питю начал раздеваться, громко рассказывая о только что происшедшем инциденте. — Я ему так дал, этому Фери, что он аж крякнул. Знаете как?

— Понятия не имею, молодой человек, — сказал Ковач, глядя влюбленными глазами на раскрасневшегося мальчика.

— Показать?

— Потом, и не здесь, а в комнате. Сначала сними ботинки. Да побыстрее, а то простудишься. И набей их газетой, чтобы не ссохлись.

— Что будешь есть? — спросила Ева. — Вон там твои тапочки. Надень их и иди мыть руки. Господи, а что стало с твоими носками? Покажи-ка!

Мальчуган обнял Еву за шею и, смеясь, поднял ногу:

— Намокли, наверное...

— Да еще как! Снимай-ка их быстро!

Мальчуган еще крепче обнял Еву:

— Можно поцеловать вас?

— Садись и сними носки.

— Но я хочу поцеловать вас, от вас так приятно пахнет!

Ковач засмеялся, а Питю, не обращая на него внимания, принялся целовать Еву в лицо, шею и при этом громко смеялся.

— Ну, хватит... Снимай скорее носки...

Мальчуган зашел в ванную, а Ева отрезала кусок хлеба и намазала его маслом. «Я люблю Петера, но даже ради этой любви я не хотела бы жертвовать своей жизнью», — подумала она и решила, что сегодня же вечером обо всем договорится с ним, а если ей это не удастся, соберет вещи и уедет к родителям.