|
Однако ему было ясно, что сын заблуждается и заблуждение это происходит оттого, что окружающий мир он видит не таким, каким его следует видеть, не таким, каков он есть на самом деле. Ясно и то, что о себе и о людях Эндре судит с позиций максимализма, многое преувеличивает, забегает вперед. А виноват в этом он, его отец, который не заметил, как сын вырос, превратился во взрослого человека, способного самостоятельно мыслить, давать оценки людям и явлениям. А если это, так, то холодную стену отчуждения, которая их разделяет, будет нелегко сломать. Но Варьяш все-таки полагал, что, обладая богатым жизненным опытом, он сможет объяснить сыну суть тех явлений, неправильное восприятие которых Эндре приравнивал к обману.
Варьяш встал, засунул руки в карманы, подошел к книжной полке и подпер ее плечом. — Я понял тебя, сын, — заговорил он, — ты чувствуешь себя обманутым. А мог бы ты сказать, когда, кто и в чем тебя обманул? Эндре, видимо, озяб, так как подошел к комоду и достал из нижнего ящика свитер. Надев его, он сел на прежнее место. — Я бы мог перечислить события, которые оказали на меня большое влияние. Они крепко врезались мне в память, и каждый раз, когда я вспоминаю о них, меня мороз дерет по коже. — Было бы неплохо, если бы ты рассказал мне о некоторых. Меня это очень интересует, поскольку я считаю себя человеком честным. Эндре встал, в течение нескольких секунд пристально смотрел на отца, а затем подошел к письменному столу и вынул из ящика толстую тетрадку. — Понимаешь, меня часто охватывало беспокойство, я чувствовал внутреннюю потребность поговорить с кем-нибудь, — начал объяснять он отцу, — но рядом, к сожалению, не было человека, с кем бы я мог поделиться своими сомнениями. Однажды, не помню где, я прочел, что писатель обретает душевное спокойствие в том случае, если сумеет вырвать из себя свои сомнения. Там так и было написано. Я же ужасно мучился, вырвать из себя сомнения было необходимо, и тогда я написал вот это. Если есть желание, прочти мои заметки. Я писал их как раз тогда, когда меня одолевали сомнения... Варьяш взял в руки толстую тетрадку в ледериновом переплете, полистал ее и невольно вспомнил об умершей жене — она писала точно таким же бисерным почерком. — Принеси мои очки, — попросил Геза сына, но Эндре не двинулся с места: — Мне бы не хотелось, чтобы ты читал это здесь. Возьми с собой. Когда прочтешь, тогда поговорим, если, конечно, захочешь... Варьяш удалился в свою комнату. Там он достал из шкафа бутылку коньяка и рюмку, устроился поудобнее в кресле, стоявшем в углу, включил торшер и принялся читать.
«Вот уже несколько дней за окнами слышна стрельба. Мне очень страшно, но все равно хочется выйти на улицу и посмотреть, что же там происходит, да мама не разрешает. Лишь по вечерам, когда совсем стемнеет, я выхожу в сад. Мама заметно нервничает: даже когда она улыбается,-глаза у нее нисколечко не теплеют, остаются холодными, а если и светятся, то каким-то приглушенным светом. Жоку стрельба на улицах не интересует, она рада, что теперь не нужно ходить в школу. Целыми днями сидит в своей комнате и что-то рисует — то карандашами, то красками, а когда рисование ей надоедает, она играет, как маленькая, со своим плюшевым медвежонком. По вечерам она через каждые пять минут пристает к маме с одним и тем же вопросом: — А где папа? Почему он не идет домой?.. — Жока, да перестань ты наконец! — обрывает ее мама. — У папы, дела, но скоро он придет домой, — говорит она, подходит к окошку и выглядывает. Сегодня вечером мама опять нервничала. Я потихоньку подкрался к ней и обнял за талию, как это обычно делает отец, когда в хорошем настроении. Мама положила ладонь мне на голову, погладила по волосам и улыбнулась ласково: — Не бойся, нас охраняют. |
