Давным-давно задумал я

         Взглянуть на дальние поля,

         Узнать, прекрасна ли земля, —

         И в час ночной, ужасный час,

         Когда гроза пугала вас,

         Когда, столпясь при алтаре,

         Вы ниц лежали на земле,

         Я убежал. О! я, как брат,

         Обняться с бурей был бы рад!

         Глазами тучи я следил,

         Рукою молнии ловил…

         Скажи мне, что средь этих стен

         Могли бы дать вы мне взамен

         Той дружбы краткой, но живой,

         Меж бурным сердцем и грозой?..

         И, как его, палил меня

         Огонь безжалостного дня,

         Напрасно прятал я в траву

         Мою усталую главу:

         Иссохший лист ее венцом

         Терновым над моим челом

         Свивался, – и в лицо огнем

         Сама земля дышала мне.

         Сверкая, быстро в вышине

         Кружились искры; с белых скал

         Струился пар. Мир Божий спал

         В оцепенении глухом

         Отчаянья тяжелым сном.

         Хотя бы крикнул коростель,

         Иль стрекозы живая трель

         Послышалась, или ручья

         Ребячий лепет!.. Лишь змея,

         Сухим бурьяном шелестя,

         Сверкая желтою спиной,

         Как будто надписью златой

         Покрытый донизу клинок,

         Браздя рассыпчатый песок,

         Скользила бережно; потом,

         Играя, нежася на нем,

         Тройным свивалася кольцом;

         То будто вдруг обожжена,

         Металась, прыгала она

         Ив дальних пряталась кустах…

         И было все на небесах

         Светло и тихо……….

Такой стих – булатный меч: и кто, едва взявшись за него, вертит им, как тросточкою, – тот богатырь… Но вот последняя прощальная песнь лебедя, оставляющего привычные воды для других, дальних и чуждых, но, может быть, более привольных ему вод:

         Тучки небесные, вечные странники!

         Степью лазурного, цепью жемчужного

         Мчитесь вы, будто как я же, изгнанники,

         С милого севера в сторону южную.