Княгиня смотрит па него…

         И что ей душу ни смутило,

         Как сильно ни была она

         Удивлена, поражена,

         Но ей ничто не изменило:

         В ней сохранился тот же тон,

         Был так же тих се поклон.

         Ей-ей! не то, чтоб содрогнулась

         Иль стала вдруг бледна, красна…

         У ней и бровь не шевельнулась;

         Не сжала даже губ она.

         Хоть он глядел, нельзя прилежней,

         Но и следов Татьяны прежней

         Не мог Онегин обрести.

         С ней речь хотел он завести

         И – и не мог. Она спросила,

         Давно ль он здесь, откуда он

         И но из их ли уж сторон?

         Потом к супругу обратила

         Усталый взгляд; скользнула вон…

         И недвижим остался он.

         Ужель та самая Татьяна,

         Которой он наедине,

         В начале нашего романа,

         В глухой, далекой стороне,

         В благом пылу нравоученья,

         Читал когда-то наставленья,

         Та, от которой он хранит

         Письмо, где сердце говорит,

         Где все наруже, все на воле,

         Та девочка… иль это сон?..

         Та девочка, которой он

         Пренебрегал в смиренной доле,

         Ужели с ним сейчас была

         Так равнодушна, так смела?

         Что с ним? в каком он странном сне?

         Что шевельнулось в глубине

         Души холодной и ленивой?

         Досада? суетность? иль вновь

         Забота юности – любовь?

         Как изменилася Татьяна!

         Как твердо в роль свою вошла!

         Как утеснительного сана

         Приемы скоро приняла!

         Кто б смел искать девчонки нежной

         В сей величавой, в сей небрежной

         Законодательнице зал?

         И он ей сердце волновал!

         Об нем она во мраке ночи,

         Пока Морфей не прилетит,

         Бывало, девственно грустит,

         К луне подъемлет томны очи,

         Мечтая с ним когда-нибудь

         Свершить смиренный жизни путь.