Да ведают потомки православных

         Земли родной минувшую судьбу,

         Своих царей великих поминают

         За их труды, за славу, за добро —

         А за грехи, за темные деянья

         Спасителя смиренно умоляют.

Вообще в этой сцене удивительно хорошо обрисованы, в их противоположности, характеры Пимена и Григорья: один – идеал безмятежного спокойствия в простоте ума и сердца, как тихий свет лампады, озаряющей в темном углу икону византийской живописи; другой – весь беспокойство и тревога. Григорью трижды снится одна и та же греза. Проснувшись, он дивится величавому спокойствию, с которым старец пишет свою летопись, – и в это время рисует идеал историка, который в то время был невозможен, другими словами, выговаривает превосходнейшую поэтическую ложь:

         Ни на челе высоком, ни во взорах

         Нельзя прочесть его высоких дум;

         Всё тот же вид смиренный, величавый.

         Так точно дьяк, в приказах поседелый.

         Спокойно зрит на правых и виновных,

         Добру и злу внимая равнодушно,

         Не ведая ни шалости, ни гнева.

Затем он рассказывает старцу о «бесовском мечтании», смущавшем сон его:

         Мне снилося, что лестница крутая

         Меня вела на башню; с высоты

         Мне виделась Москва, что муравейник;

         Внизу народ на площади кипел

         И на меня указывал со смехом,

         И стыдно мне и страшно становилось —

         И, падая стремглав, я пробуждался…

В этом тревожном сне – весь будущий Самозванец… И как по-русски обрисован он, какая верность в каждом слове, в каждой черте! Вот еще два монолога – факты глубоко верного, глубоко русского изображения этих двух чисто русских и так противоположных характеров:

Пимен

         Младая кровь играет;

         Смиряй себя молитвой и постом,

         И сны твои видений легких будут

         Исполнены. Доныне – если я,

         Невольною дремотой обессилен,

         Не сотворю молитвы долгой к ночи —

         Мой старый сон не тих и не безгрешен:

         Мне чудятся то шумные пиры,

         То ратный стан, то схватки боевые,

         Безумные потехи юных лет!

Григорий

         Как весело провел свою ты младость!

         Ты воевал под башнями Казани,

         Ты рать Литвы при Шуйском отражал,

         Ты видел двор и роскошь Иоанна!

         Счастлив! а я от отроческих лет

         По келиям скитаюсь, бедный инок!

         Зачем и мне не тешиться в боях,

         Не пировать за царскою трапезой?

         Успел бы я, как ты, на старость лет

         От суеты, от мира отложиться,

         Произнести монашества обет

         И в тихую обитель затвориться.