– Отвердевшие?

– Болезнь мускулов. Отвердение мышц, или что-то в этом роде, точно не знаю. Профессиональное заболевание гамм.

Я хмурюсь. Интересно, знает ли об этом отец? Он должен отвечать за качество своей продукции. Если гаммы подвержены столь загадочным заболеваниям…

– А вот и слоубиман, – говорит Лилит.

По улице навстречу нам движется андроид. Плывет, дрейфует, скользит, кружится в вальсе, страшно медленно, как вытекающая из разбитой банки патока. Глаза сузились в щелочки, на лице застыло мечтательное выражение, руки распростерты, пальцы расслабленно свисают. Движется с видимым трудом, словно через атмосферу Юпитера. На нем только обмотанный вокруг бедер кусок ткани, но, несмотря на холодный вечерний воздух, он весь лоснится от пота. Бормочет что-то себе под нос. Часа, наверное, через четыре он приближается к нам вплотную. Тормозит, откидывает назад голову, упирает руки в бока. Молчит. Целую минуту. Наконец хриплым вибрирующим голосом произносит с жутковатой неспешностью:

– Аль…фы…при…вет…аль…фы…пре…крас…ные…аль…фы.

– Проходи, не задерживайся, – говорит ему Лилит.

Сначала никакой реакции. Потом лицо его рассыпается на кусочки.

Невыразимая грусть. Неуклюжим клоунским жестом поднимает левую руку, касается лба, рука медленно плывет к груди, ниже – к паху. Тот же знак, но в обратном порядке – что бы это значило? Трагическим тоном он выдавливает из себя:

– Я…люб…лю…альф…пре…красн…сные…аль…фы.

– Что это за наркотик? – спрашиваю я у Лилит.

– Замедляет восприятие времени, – говорит она. – Минута становится часом. Таким образом они растягивают часы своего отдыха. Конечно, им кажется, что мы порхаем вокруг них, как колибри. Обычно слоубиманы стараются держаться вместе. Получается, будто между сменами проходит несколько дней.

– Это опасный наркотик.

– Отнимает час жизни за каждые два часа своего действия, – говорит она.

– Гамм такое соотношение устраивает. Почему бы не пожертвовать одним объективным часом ради двух-трех субъективных дней?

– Но это же сказывается на работоспособности!

– В свое свободное время гаммы имеют право заниматься всем чем угодно, разве на так, Альфа Прыгун? Не станешь же ты утверждать, что они – только собственность и что любой вред, который им взбредет в голову причинить себе, – это преступление против владельца?

– Нет-нет. Конечно же нет, Альфа Мезон.

– А я ни в чем тебя и не обвиняю, – говорит Лилит.

Слоубиман бессмысленно кружит вокруг нас, напевно бормоча настолько медленно, что слоги не соединяются в слова, и я перестаю его понимать. Он останавливается. Губы его бесконечно медленно раздвигаются в холодной улыбке. Сначала мне кажется, что это угрожающий оскал. Бесформенной массивной грудой он опускается на колени, поднимает руку со скрюченными пальцами. Рука указывает на грудь Лилит. Мы застыли неподвижно.

Наконец я разбираю, что бормочет гамма:

– А… А… А… А… А… Г… А… А… Ц… А… А… У…

– Что он пытается сказать?

– Ничего существенного, – отмахивается Лилит.

Она отступает в сторону от тянущейся к ней руки. На лице гаммы улыбка сменяется озадаченной гримасой. Он оскорблен в лучших чувствах. В напевном бормотании появляются вопросительные нотки:

– А… У… А… А… У… Г… А… У… Ц… А… У… У…

Сзади слышится медленное шарканье.