Но визитом в клинику не исчерпывались все дела этого длинного дня. Самолет вылетал в одиннадцать вечера — до того ему предстояло успеть еще многое. Он надеялся только, что именно сегодня Эдна хоть раз в жизни обойдется без своих обычных попреков.

Увы — надежда не осуществилась. Едва открыв ему, она сказала вместо приветствия:

— Ты опоздал к обеду. Опять в клинике полдня проторчал?

Невысокая и сухопарая, с волосами мышиного цвета и острым носиком, она выглядела немолодой, хотя была старше Филиппа всего на пять лет. Непонятно, что способствовало этому впечатлению: то ли брюзгливо поджатые губы, то ли постоянно недовольное выражение лица.

Не желая ссориться и объясняться, он пожал плечами, но вместо того чтобы пройти на кухню, кивнул наверх, в сторону лестницы.

— Она спит, — последовал ответ на безмолвно заданный вопрос. — Детям днем положено спать — ты что, не знаешь?

И тут не удержалась — если не словами, то интонацией постаралась намекнуть, что все, что он делает, неправильно, лицемерно, эгоистично… что там у нее еще в запасе?!

— Знаю. Я зайду к ней?

— Руки помой с улицы. И не разбуди.

— Я посижу просто.

Девочка действительно спала — маленькая, розовато-смуглая, в комбинезончике с вышитым на кармашке белым зайчиком — лежала на спинке и улыбалась во сне. Ресницы были сомкнуты, но Филипп знал, что если она откроет глаза, они окажутся такими же зелеными, как у матери. И волосы были такими же — иссиня-черными, мягкими и шелковистыми, и улыбка — даже правый уголок рта, как и у Линнет, приподнимался чуть выше левого…

И еще он знал, что, едва открыв глаза, она обрадуется и потянется к нему. Это, кстати, тоже служило предметом попреков: «Девочка к тебе тянется — а ты от нее шарахаешься! Она же ни в чем не виновата! И любит тебя!»

Она и правда любила его, бескорыстно и радостно, будто каким-то непонятным образом догадывалась, что он — ее отец. Когда Филипп брал ее на руки, она тянулась к нему маленькими лапками, пытаясь дотронуться до лица, и лопотала что-то, и прижималась как можно теснее — и потом не хотела уходить с рук, цепляясь за него и обиженно кривя ротик.

Но Эдна была не права — он ни в чем не винил девочку. Наоборот, чувствовал себя виноватым перед ней и, как ни смешно это звучит, в глубине души даже слегка побаивался. Она была такой маленькой — и в то же время непостижимо похожей на Линнет, только уменьшенную какой-то злой силой.

Ее и звали как мать — Линнет, или просто Линни.

Линнет…

Ему до сих пор казалось чудом, что Линнет Дейн — изящная и очаровательная, настоящая ирландская фея с глазами цвета молодой листвы — обратила внимание на него, молчаливого мужиковатого парня, приставленного к ней в качестве телохранителя.

Но для них обоих это была любовь чуть ли не с первого взгляда. Не прошло и двух часов, как они уже гуляли по набережной и разговаривали о чем попало, понимая друг друга с полуслова; рука Линнет то и дело касалась его руки, и Филипп чувствовал себя счастливым, как никогда в жизни. Он с трудом заставлял себя не смотреть без конца на нее, а следить за тем, что происходит вокруг — ведь для этого его и наняли ее родители.

Дело в том, что Линнет, молодой, но уже известной художнице, начали приходить письма от «поклонника ее таланта» — так подписывался их автор. Сначала это были обычные похвалы, потом последовали признания в любви.

Испугалась Линнет, когда вслед за признаниями последовало заявление: «Мы уйдем в заоблачный мир вместе и будем там вечно любить друг друга».