Разумеется, раньше я даже не представлял себе, что с человеком может произойти подобное, но особенно не удивился. Более того, подумал, что с человеком, декламирующим столь бессмысленные стихи, такое вполне может случиться.

Моя комната, проецируемая на экране, так же как и та пустынная равнина, нисколько не меняясь, тянулась до бесконечности. Я вдруг ощутил непереносимую слабость и присел на корточки.

Голос, оставшийся одним лишь голосом, дикторским тоном провозгласил:

— Итак, вечер, на котором вы сегодня насладились лекцией и фильмом, подошел к кульминационной точке. Мне бы хотелось завершить сегодняшний вечер драматическим выходом на сцену главного героя фильма. — И уже обычным тоном: — Давай, приятель, быстрее заходи в свою комнату.

Считая, что слова о моем появлении в фильме не более чем выдумка, я все же с интересом посмотрел на экран. Однако никаких признаков моего появления там не было, и секунд через тридцать голос, оставшийся одним лишь голосом, завопил:

— Послушай, ну чего ты прохлаждаешься! Намерен отправиться в путешествие, так поторапливайся же! Кинопроектору надоело ждать. Если главного героя не окажется в том месте, где ему следует быть, фильм завершить не удастся, а для нас основное — завершить его. — Теперь он говорил неуверенно, и я подумал: существовать, будучи только голосом, дело, видимо, совсем не легкое, и, если так пойдет дальше, голос тоже исчезнет. Голос, оставшийся одним лишь голосом, еще больше рассердился: — Послушай, ты и вправду поторапливайся, разве можно заставлять кинопроектор так долго ждать? Я ведь тебе всё объяснил самым подробным образом, будь поактивнее. Слышишь, что я тебе говорю?! Почему не отвечаешь?! Слышишь, что говорю?! Чего ты расселся, как последний лентяй, в чем дело?!

По его окрикам было ясно, что он изо всех сил пытается принудить меня, и тогда я вдруг успокоился и почему-то встал, но, подумав, что он воспримет это как издевательство, снова сел.

— Что ты то вскакиваешь, то садишься, — я вижу, тебе хочется поиздеваться надо мной!

— Мне?

— Разумеется!

В полном смятении я снова встал. Я прикидывал и так и эдак, однако не мог собраться с духом, чтобы войти в кадр, но наконец, точно меня тащили силой, неуверенно поднялся на сцену. (Возможно, повторюсь, но все же хочу сказать: я был простодушен до глупости.)

На экране, заполнив его целиком, колебалась моя тень. По мере того как я приближался к нему, тень сжималась и с поразительной четкостью сокрушила меня самого. Не зная, что делать дальше, я остановился в нерешительности. (Сколь простодушным я ни был, противиться научному самоанализу не мог.) Я, конечно, знал о человеке, лишившемся тени, но ни разу в жизни не слыхал о человеке, превратившемся в тень.

Неожиданно по бокам сцены раздался стремительный топот ног. Это были неизвестно откуда появившиеся верзилы в зеленом. Не успел я прийти в себя от изумления, как они набросились на меня с двух сторон и стали изо всех сил толкать в спину. Головой вперед я влетел в экран.

Таким образом я — теперь я должен, по-видимому, называть себя «он» — проник сквозь экран, вошел в кадр и повалился на пол своей комнаты. Глянув на экран, сквозь который проник, с обратной стороны, он увидел стену с окном, выходящим на улицу, за которым медленно всплывала покрытая кровавым потом луна.

Был ли это сон? Или он на самом деле превратился в тень? На каком-то далеком заводе загудел гудок и тут же умолк. Пространство странно искривилось. Вой испуганной собачонки еще больше изогнул это искривление. Ввинченный в искривленное пространство, он поспешно вскочил на ноги. Подвигавшись и помахав руками, убедился, что тело его никаких изменений не претерпело.

Послышался шум товарного поезда — звук глубокой ночи.