Если льдом эти суденышки затирает, то не плющит, как большие корабли, а наверх выдавливает — так они хитро устроены. Могли бы ходить поморы к вам хоть круглый год… Да только ничего интересного наши промышленники в ваших краях, извините, сэр, не нашли — ни зверя морского, ни рыбы красной. Батюшка мой о том сам мне рассказывал, он на севере служил и Двинскую летопись читал. Вот меня и любопытство берет, какие корабли прежде у европейцев были. Всегда на верфях стремлюсь посмотреть — что строят да как, да что лучше делают, чем наши, особливо в части пушечного боя. У нас-то, конечно, на кочах, дай Бог, одна пушечка на носу, а в Европе большой корабль — целая крепость.
Продолжая посмеиваться, Артур вынул из своей сумки кожаный футляр и, открыв его, порылся в тонкой кипе бумаг. Наконец отыскался нужный лист.
— Вот. Посмотрите. Это — малый испанский галеон, с определенным символом на корме. Уверен, вы ни таких кораблей, ни таких знаков никогда не видывали.
Григорий взял лист и некоторое время его неторопливо рассматривал. Рисунок был выполнен мастерски: неведомый рисовальщик не только в точности воспроизвел пропорции судна, но изобразил и всю оснастку до мельчайших подробностей. В углу листа красовалось небольшое изображение рыцаря в старинных доспехах, верхом на коне, со щитом возле седла и мечом в руке. На щите алым был начертан крест.
Колдырев, вполне оценивший достоинства рисунка, некоторое время его рассматривал. Потом, улыбнувшись, возвратил англичанину.
Он узнал и этот корабль, и этот символ.
— Такого в точности корабля не видел, ваша правда, — сказал он. — Такого, чтобы на нем была вся оснастка, паруса… А вообще-то у нас такой кораблик, в окрестностях Смоленска на Днепре стоит. Как раз у той деревни, где мой батюшка живет. И именно с таким знаком на корме: равноконечный красный крест, да на белом щите… и концы именно вот так расходятся, что он становится восьмиконечным.
Он ожидал, что Артур удивится, однако то, что произошло с купцом, даже слегка напугало Колдырева. Мистер Роквель привстал, потом снова плюхнулся на табурет, снова встал и вновь рухнул с такой силой, что будь табурет не добротной фламандской работы, то наверняка бы под тощим задом англичанина развалился. Лицо его при этом побелело, потом вдруг стало пунцовым, рот приоткрылся, словно Артур стал задыхаться.
— Как… Как на Днепре? — потрясенно выдохнул мистер Роквель. — Как такой корабль мог пройти по Днепру?! Я изучал карты — это невозможно! Там пороги, там мели, там… там… Россия!
— Э, сэр, ничего-то вы о нас не знаете! — махнул рукой Колдырев. Даже неудобно ему стало: вроде и образованный человек этот англичанин, а все считает русских чуть не дикими… — Сразу бы меня расспросили. Да наши мужики какой хотите струг, сколь угодно груженый, через всякие пороги протаскивают. Если сильно нужно, конечно… А то ставят дорогу деревянную — и волоком по суше между реками, не одну и не две версты. Про этот ваш галеон я ничего толком не знаю, он Бог знает, сколько лет торчит. Уж давно не на воде, а на берегу, в песок весь ушел и деревцами зарос, почти что сгнил — даже борта просели. Мальчишкой я Днепр переплывал и полазал там немало.
Артур одним махом опрокинул в себя половину кружки. Со стуком отставил ее в сторонку и утер губы. Все же он удивительно быстро умел приходить в себя. Вот уже вновь разулыбался, переведя дыхание, и спросил:
— А в народе-то у вас что говорят об этом необычном корабле? Как он мог оказаться на окраине Московии, когда приплыл, для чего?
— Тут ничего вам не скажу, — искренне покачал головой Колдырев. — Сказок рассказывают много, но так ведь на то они сказки. Говорят, что, мол, его нечистая сила затащила, или ураган когда-то занес. |