Ноги мои подогнулись, но я не упала, так как с одной стороны мой бок упирался в «вертушку», а к другому привалилась внушительная шеренга нихлоровцев. Сил на то, чтобы вылезти из окна, у меня хватило. Хватило и выдержки, чтобы не заорать при виде ее распоротого живота. Не доставало мне лишь трезвости мысли. По этому, как в тумане, я обернулась, мутно оглядела толпу (Ба! Знакомые все лица: Маруся, Паня, Слоник, рядом со мной Сулейман, значит, это он ввинчивает мне в бок свой локоть) и, нечленораздельно мыча, ткнула пальцем в окошко.

Тут толпа поднажала. Привлеченная моим мычанием и жестами, она ринулась вперед, надеясь побыстрее узнать, что же меня столь поразило. Непрозрачная органика, коей обнесли пятачок вахтера, не выдержала столь мощного давления и после секундного сопротивления сначала треснула, а потом и разлетелась.

И тут все увидели то, что минутой раньше пришлось наблюдать мне.

Что тут началось! Визги, крики (и не только бабьи), охи, плач. А тут еще последний кусок стекла, до этого чудом державшийся в пазах, вылетел и рухнул в лужу еще не совсем запекшейся крови.

Визг перешел в писк, плач в рыдание. Стало напряженнее, но тише. И в этой напряженной тишине мы вдруг услышали…

Тот, тот, топ.

По лестнице, скрытой от нас дверью, кто-то шел.

Толпа замерла, притихла, приготовилась увидеть.

Дверь распахнулась. На ярко освещенное пространство фойе вышел, робко улыбаясь, Лева Блохин.

Все ахнули.

За моей спиной удивленно ойкнул Сулейман.

Блохин, все еще не понявший в чем дело, продолжал улыбаться, переводя водянистый взгляд с одного знакомого лица на другое. Когда глаза его наткнулись на мою побелевшую физиономию, он видно что-то понял, потому что лыбиться перестал и шепотом спросил:

— Вы чего?

Я показала ему глазами, куда надо посмотреть. Он медленно опустил очи. Несколько секунд непонимающе таращился на мертвую женщину… И вдруг начал оседать.

Первая моя мысль была — никогда не видела, как Гадзила падает в обморок, вторая — а я чем хуже?

И согретая последней мыслью я обмякла, позволив чьим-то заботливым рукам меня подхватить.

Явление Геркулеса

— Чего это? — вяло отмахивалась я от ватки.

— Нашатырь. Нюхай давай, — упрямая Маруся продолжала издеваться над моим обонянием.

— Да я уже очухалась, отстань!

Я приподнялась. В голове было еще мутно, да и тела пока будто ватное. Но я знала, что это скоро пройдет, как никак в обморок падала уже не в первый раз. Ужаснее всего было ощущение, что я вся покрыта потом, у меня всегда очень обильное потоотделение перед отключкой, притом, что в обычной жизни даже в страшную жару я остаюсь сухой и благоухающей.

— Дай платочек, — попросила я у подруги.

— На, — услужливая Маруся сорвала с шеи шелковую косынку и протянула мне.

— Носовой. А, впрочем, не надо!

Я вытерла лоб ладонью. И только тут до меня дошло, что я наделала… В это миг пот на моем лбу высох сам собой, ибо я похолодела и даже слегка замерзла от досады.

— Зачем вы вперлись в институт? — ошалело обводя взглядом сердобольных нихлоровцев, ужаснулась я. — Вы же не только следы затоптали, вы еще и Леву лишили надежды на оправдание.

— Как это? — насупился Сулейман, который на соседней банкетке обмахивал тетрадкой лежащего Блохина.

— Нельзя было никого пускать, разве не ясно? Нужно было вызвать наряд, оцепить здание и прочесать все кабинеты.

— Зачем? — пролепетал Лева, совсем скисший после моих слов.

— Затем, чтобы найти того, кто женщину убил. Ведь это не ты?

— Не я, честное комсомо… честное слово, не я! — и он так трогательно схватился за сердце, словно не был уверен, выдержит ли оно подобные обвинения.