Благодать цивилизации концентрическими кругами распространялась от станции к окраинам. Исторгаясь из вокзальной площади и облагораживая собой несколько улиц и домов вокруг, благодать затухала в дебрях так называемого частного сектора, среди покосившихся домишек, бараков и деревянных заборов, среди собачьего лая и человеческого молчания, а потом снова нарастала в новых окраинных микрорайонах, чтобы уже окончательно раствориться в пригородных полях. Приехавший сюда впервые человек может с непривычки подумать, что в этом городе нет людей, но приглядевшись, он увидит, что есть, есть: вон по тротуару, обсаженному уютными кустиками и деревцами, спешит наивная девушка, вон у подъезда сидит старичок, продавший душу родному предприятию, вон там в здание местной администрации входит мелкий или может быть крупный чиновник, а может быть, и сам глава администрации, а вон там, среди деревьев, человек трудной судьбы выпил много пьянящих напитков и опьянел и лежит, но существует. В общем, люди здесь, конечно же, есть, как уже было сказано, несколько тысяч. Но мало. Среди них — Митрофан Матвеевич Веревкин, высокий, худой, жилистый, морщинистый человек в больших, очень старых, полуразвалившихся очках, перемотанных на переносице клейкой лентой, с усами, нависающими над верхней губой, с заскорузлыми большими умелыми руками, похожий на механика-виртуоза со склонностью к философствованию. У человека с такой внешностью обязательно должно быть какое-нибудь изуверское хобби, вроде выпиливания лобзиком маленьких надгробных памятников для домашних животных или изготовления действующих моделей насекомых. И оно было, было.

Митрофан встретил Тапова у крыльца своего деревянного дома, который располагался в том самом частном секторе, где временно затухает цивилизационная благодать, исходящая от вокзальной площади. Пожали друг другу руки. Митрофан смотрел на Тапова добро-строго.

— А я знал, Петя, что ты приедешь. Так прям и чувствовал. Остановился вчера посреди двора, и прямо мысль пронзила: Петька едет. Интуиция, брат.

Тапов ответил привычным подтверждающим звуком, средним между «у» и «м-м». Зашли в дом, темный внутри и снаружи, уставленный облезлой мебелью, с таинственными углами и закоулками. Сели за стол.

— Давай-ка чайку. — Митрофан поставил чайник на синее пламя и загремел подстаканниками. — Как там наш академик? Живой еще?

— Да вроде… Вроде ничего. Кажется, вроде он умер. Говорили что-то.

— А. Ну, это дело такое… По-всякому бывает. Отец вот у меня машинистом работал, еще в войну, на сортировочной. Трудно тогда было. Я малец был совсем, помню, бомбили нас. А мама медсестрой в больнице. По трое суток подряд дежурила, а отец на паровозе. Я совсем тогда худющий был. Хлеба вот по столько выдавали. Потом ничего стало, нормально. Дом построили. А отец умер потом, когда уже на пенсии был. И мама тоже, да. А я в мастерских, учеником. Все там будем. Чего уж там.

— Да, тут уж что…

Хлебали чай, грызли сухари.

— Ну а сам-то как? Как в Москве?

— Да ничего. С Марьей живем потихоньку. Нормально вроде.

— Марья девка справная. Помню, еще когда в мастерских работал, она уже ого-го была.

— Это да. В общем, ничего

Посидели молча. Митрофан выкурил что-то смрадное, свернутое из газеты.

— Ну как, Митрофан Матвеевич, может быть, покажете?

— Покажу, покажу. Чего уж. Раз приехал… Пойдем, пойдем.

Вышли в сад — пространство, местами заросшее невысокой травой, с несколькими деревьями, дающими съедобные плоды. Среди простой травы выделялся квадратный участок окультуренной земли. Он даже как-то странно возвышался над окружающей почвой. Из участка прямыми широкими зелеными стрелами торчали травинки, одинаковые по высоте (высокие), растущие на одинаковом расстоянии друг от друга.