- Пока ты не вернешься из школы? - потрясенно прервал Пэриш. - Но ведь тебе было всего десять! Совсем маленькая девочка!

- Ох, нет, Пэриш, мне было сто десять! Я стала большой девочкой, как только появилась Кармен. А кто, ты думаешь, готовил, чистил и следил за маленькими, когда отец был дома и мама была полностью в его распоряжении? Нет, Пэриш, мама пошла работать, исключительно имея в виду, что я в это время сделаю дома все, что нужно. Я одна отводила и Кармен, и двойняшек в первый раз в школу и оставалась дома, когда они заболевали. Я поднималась, когда мама приходила ночью с работы домой, и рассказывала ей все, что произошло за день: что сказал дантист, что сказал водопроводчик, какие вещи нужны детям в школу. - Она умолкла и глубоко вздохнула. - И именно я была тем, кто сообщил ей, что человека, которого она любила больше всего на свете, убили в пабе.

Грубое слово, вырвавшееся у Пэриша, слишком мягко выразило то, что он испытывал. И все же не сила ее боли вызвала такой накал его ярости. Прежде всего следовало сделать все, чтобы стереть тень вины и страха на самом прекрасном лице, какое Бог когда-либо создал.

Он притянул ее к себе, и она доверчиво и уютно снова устроилась на его груди.

- Эта смерть разбила ей сердце, - продолжала Джина. - А я, прости меня, Господи... я была рада, действительно рада. Я ненавидела эту жизнь! Я не хотела больше такой ответственности! Никогда!

- Шш... все хорошо. Не говори больше. Она, не отрываясь от его груди, покачала головой:

- Я... я хочу все рассказать тебе. Мне это нужно.

И Джина довольно скупо рассказала остальное. За свои двадцать восемь лет она как бы прожила две совершенно разные жизни: до четырнадцати лет и позже. От кошмара до волшебной сказки. Обе они и сформировали человека, каким она была сегодня.

- Еще когда мать работала в мотеле, она подружилась с одним постоянным посетителем. Богатый итальянец, занимался недвижимостью и местным строительством. Поскольку они с мамой были единственными итальянцами в городе, мама однажды пригласила его на традиционный воскресный итальянский обед, а потом это вошло в привычку. Насколько я знаю от матери, они были только друзьями, но Энтони Петрочелли хотел быть больше чем...

- Петрочелли? - Пэриш был оглушен. - Энтони Петрочелли - один из десяти самых богатых людей Австралии?

- Да, он самый. В последнем рейтинге папа, кажется, занял седьмое место.

- Папа? Я думал...

- Мой настоящий отец - австралиец. Его звали Питер Хенли. Но я считаю Тони Петрочелли единственным отцом, который у меня когда-либо был. Он женился на моей матери спустя десять месяцев после того, как убили Питера, и он нас удочерил. Он очень добрый и любящий отец и прекрасный муж для моей матери все последние четырнадцать лет, и если бы он мог вычеркнуть из жизни предыдущие четырнадцать лет, он это сделал бы. И для себя, и для меня.

- Ты говоришь так, словно виновата перед ним.

- Да. Он обожает мою мать, но знает также, что, хотя и она любит его, он все же никогда не был и не будет любовью всей ее жизни. Во всяком случае, - продолжала она, слегка повеселев, - должна сказать, переход от крайней нищеты к весьма обеспеченной жизни явился благоприятным моментом для четырнадцатилетней девушки. Я стала учиться в одной из лучших частных школ, проводя каникулы за границей. У меня появилась хорошая одежда. Чего бы я ни захотела, все исполнялось. Я получила лошадь на свое пятнадцатилетие, персональную телефонную линию и кредитную карточку на пятнадцать тысяч долларов на шестнадцатилетие, спортивный автомобиль на восемнадцатилетие и квартиру в пентхаусе на двадцать первый день рождения.

Но самое ценное, что сделал Энтони Петрочелли: он дал мне личную свободу. Он освободил меня от обязанности чувствовать ответственность за кого бы то ни было, кроме самой себя. Не могу выразить, Пэриш, как тяжко такое чувство ответственности.