- Дура, - повторяла она. - Настоящая дура.

Сидя на веранде в тишине хрупкой, живительно свежей ночи, Пэриш еще издалека услышал звук незнакомого мотора. Это была явно не машина со станции, пришедшая по поводу ревизии, поскольку звук приближался с другой стороны. Кто бы это мог быть так поздно? Пэриш размечтался - может, это пара рингеров, до которых дошли слухи о случившемся с Расти, и они приехали в Мелагру, чтобы поучаствовать в ревизии. Когда он пару часов назад связался с Блю, чтобы сообщить, что вернется завтра верхом, и спросил, как дела в лагере, тот ответил, что главное желание рингеров - добавить людей. Похоже, из-за того что они с Расти выбыли из строя, пять недель труднейшей работы готовы были обернуться семью неделями ада.

- Ну, Блю, - сказал он вслух, поднимаясь на ноги, когда машина въехала во двор, - неужели это ты примчался?

Никто из здешних не стат бы добираться в эту глушь на такой крошечной четырехцилиндровой штучке, которая остановилась в нескольких метрах от него.

Стоя на верхней ступеньке, он ждал, пока водитель не выключил ослепившие его фары.

- Чем могу быть вам полезен? - спросил он громко, еще не разбирая, кто же приехал.

- Можешь простить меня за идиотство?

Пэриш застыл, не в силах поверить, что голос, исходивший из автомобиля, не плод его воображения. Дверца открылась, и Джина, выбравшись из машины, предстала перед ним.

- На всякий случай, - попросила она, - не мог бы ты дать мне чашку кофе, прежде чем отправишь обратно? Я привезла собственную кофеварку и немного настоящего молока. - И по голосу, и по тому, как она держалась за дверцу машины, чувствовалось, что она слегка нервничает. Света из автомобиля хватало, чтобы увидеть, что она поменяла костюм, в котором уезжала, на легкий жакет и джинсы.

- Планируешь побыть еще, да?

- Это зависит от того, расценивается ли глупость как преступление. Если да, то я - номер один среди негодяев, и полиция, вероятно, пожалует сюда в любую минуту. Для меня, пожалуй, они заново введут смертную казнь.

- Понимаю.

- Я думаю, поскольку место это очень уединенное, ты мог бы позволить мне отсидеться здесь лет, скажем, пятьдесят-шестьдесят.

Сердце Пэриша чуть не вырвалось из груди.

- Звучит так, будто ты нарываешься на пожизненное заключение.

- Именно, - отозвалась она торжественно, все еще не двигаясь.

Ему смертельно хотелось спрыгнуть с веранды и затащить ее в дом, но он сдержался. Решение проделать столь долгий путь было целиком ее собственным решением. И он хотел, чтобы последние несколько шагов определялись только тем, что она действительно чувствовала к нему, а не тем, что он мог бы заставить ее чувствовать.

- Здесь трудная, уединенная жизнь, - продолжал он играть роль адвоката дьявола, - городской человек вскоре может ощутить себя глубоко несчастным.

- Возможно, - согласилась она, оглядывая тихий простор, окружавший их, потом захлопнула дверцу и отошла от машины, - но и в городе может быть трудно и одиноко. Особенно если твои мысли и сердце пребывают где-то еще.

Не сводя с него глаз, Джина медленно шла к нему.

- Несчастье определяется совсем не географией, - сказала она, поднявшись на нижнюю ступеньку.

Сердце Пэриша громко барабанило, кажется, где-то в голове.

- Я люблю тебя, Пэриш. Я намерена любить тебя всегда, буду ли я здесь или в Сиднее.

Может быть, настанет время, когда жизнь здесь поглотит меня, но ты будешь по крайней мере под рукой. В Сиднее тебя не будет. - Неуверенно улыбнувшись, она сделала еще шаг. - Но я предполагаю... дело в том... Я больше хочу быть несчастной с тобой, чем без тебя. Я... Она споткнулась, и Пэриш подхватил ее.

- Проклятье! Когда ты наконец починишь эту ступеньку?

Он засмеялся и отвел волосы с ее лица:

- Не знаю.